Добро пожаловать на игру "Fantastic Beasts: Obscurial".

Действие игры происходит в континентальной Европе и в игре сейчас сентябрь 1927 года.

Бавария пала под натиском Гриндевальда. Для противостояния его армии создаётся МРАК - Международная Разведывательная Аврорская Коалиция. Её передовому отряду необходимо помешать намерениям Геллерта захватить Дары Смерти. Один из даров хранится в Хогвартсе, другим владеет Грегорович, а третий по воле случая оказывается в руках Ньюта Скамандера.
ЦИКЛ КВЕСТОВ: СУТЬ ЖЕ ОДНА - ПРИДЕТСЯ ЗА ВСЕ ПЛАТИТЬ
ДВОР
ЛОКАЦИЯ СВОБОДНА
КОРИДОРЫ
ЛОКАЦИЯ СВОБОДНА
КВИДДИЧНОЕ ПОЛЕ
Theseus Scamander
[ДО 25.10]
ARCHIBALD ABBOTT
77 лет, дворецкий.
Сквиб, секретарь МРАК
светлая сторона
- Сделай мне кофе, - бросает министр магии Болгарии, врываясь в мой кабинет и швыряя тебе на руки пальто.
- Я ещё не договорил с мистером Эбботом, господин министр. Не соизволите ли вы попить кофе в приёмной, пока мы закончим нашу беседу?


ПОСМОТРЕТЬ ЗАЯВКУ

CINO IONESCU
35 лет, баро табора
Из семьи волшебников
нейтральная сторона
Нет, — быстро сказал он. — только не это. Остаться друзьями? Развести огородик на остывшей лаве угасших чувств? Нет, это не для нас с тобой. Так бывает только после маленьких интрижек, да и то получается довольно фальшиво. Любовь не пятнают дружбой. Конец есть конец.


ПОСМОТРЕТЬ ЗАЯВКУ

MARCO CARAGIALE
26 лет, контрабандист
Из семьи волшебников
нейтральная сторона
Я надеюсь, что ты будешь впредь аккуратнее и ловчее, словно Феликс фелицис течёт у тебя в крови, ведь я знаю, что ты никогда не изменишься и не променяешь вольную жизнь, азарт и свободу на привычный волшебникам традиционный уклад жизни. Я лишь надеюсь, что ты больше не попадёшься им в руки. Просто потому, что мне больше будет нечего им предложить взмен.


ПОСМОТРЕТЬ ЗАЯВКУ

miriam doherty
28, герболог исследователь
чистокровная
нейтралитет/МРАК
...ты выращивала в своей же спальне невиданные растения разных видов, помимо этого всерьез занявшись магическими шутками, не раз ставя всю школу на уши. То потому что ты вырастила дьявольские силки под своей кроватью, то потому что заколдовала все перья в Хогвартсе писать исключительно "мы идиоты" на пергаменте. Так или иначе, отработав не одну сотню наказаний, ты выпустилась из Хогвартса и прямо в мир.


ПОСМОТРЕТЬ ЗАЯВКУ

nicolas flamel
600+, учёный алхимик
чистокровный
нейтралитет
О Николасе Фламеле почти ничего не известно, а значит, остаётся простор для фантазии. Каким будет ваш Фламель: спокойным или темпераментным, домоседом или авантюристом, весельчаком или молчуном - всё это на ваш выбор.


ПОСМОТРЕТЬ ЗАЯВКУ

clive buchanan
старше 35 лет, целитель
чистокровный (сын сквиба)
сопротивление в Баварии
То, что я виртуозно накладываю магловские швы на раны и не гнушаюсь идти на открытые оперативные вмешательства - твоя заслуга.
То, что во мне нет ненависти к маглам после смерти отца от их рук - тоже твоя заслуга.
Пить огневиски меня тоже научил ты, хотя не так гордишься этим, как первыми двумя пунктами.


ПОСМОТРЕТЬ ЗАЯВКУ

gerald shafiq
28, предприниматель
чистокровный
рыцарь армии Гриндевальда
Ты слывёшь обходительным и обаятельным, но редко кто разглядит за дурашливой улыбкой драконий оскал.
В действительности, ты запросто откусишь руку (а то и вовсе голову), любому, кто захочет пересчитать твои богатства и клыки.


ПОСМОТРЕТЬ ЗАЯВКУ

Fantastic Beasts: Obscurial

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Fantastic Beasts: Obscurial » Дуэльный клуб » ❖ Through the Looking-Glass. Работы участников.


❖ Through the Looking-Glass. Работы участников.

Сообщений 1 страница 25 из 25

1

Здесь будут выложены работы участников конкурса

0

2

http://s7.uploads.ru/0RvGZ.png
Осязаемая пыль хрупкими структурами оседает в легких при первом же хриплом вдохе. Веки свинцовые, саднят, глаза открыть невероятно тяжело.
Я устала. Я так устала. Я устала.
Виден только мрак да кружащая в нем пыль, серыми снежинками да пушистыми комками выделяющаяся на черном бархате неизвестности.
Тело откликается, пробуждаясь, и она понимает, что и не лежит, и не стоит, а лишь парит в невесомости. И тело благодарно: оно ноет и болит не хуже век. В горле сухо, язык будто распух и неприятно мешается во рту бесполезным куском плоти.
Она поднимает к глазам тонкие, почти прозрачные руки и рассматривает их, словно видит впервые. Голые и все в синяках, так, что живого места не осталось. Подкожная синева дополняется резкими штрихами не затянувшихся ран.
Такими она их и правда не видела. Слабые руки, способные на невероятные подвиги, руки, что умеют схватить за шкирку и оттащить от пропасти. Инструменты смелой ткачихи, такой маленькой и отважной… Нет, она не считает себя маленькой. И опускает руки. Считает ли она себя отважной?
Я устала.
Медленно она поворачивается вокруг своей оси. Со скрипом и против воли из нее вырывается слабый короткий стон. Это странное место не похоже на родной холодный дом. И не слышно здесь ни смеха ведьмы, ни хлопанья крыла болгарского дракона, ни работы чудных механизмов… И никакого грома, никакого огня. Слышно ли их было на самом деле дома?..
Вереницей лица ее друзей и семьи пронеслись и сложились в атласную ленту памяти. Старая потрепанная колдография. Молодой аврор улыбается, но время стирает его улыбку, а худое лицо заостряет еще сильнее. Сольвейг скорее переводит взгляд на другое лицо, поддавшись панике, и ее догадка оказывается верна. Хмурый прямой взгляд, щетина, все любимые черты медленно плавятся, и колдография загорается у нее в руке. Сольвейг медленно отпускает ее и провожает пепел тусклым взглядом. Она пытается удержать в голове образ каждого из отряда, но все стирается одним широким жестом: “Я устала”.
Где-то далеко впереди появился и начал набирать силу теплый свет. Если это все дурной сон, то свет приблизится к ней сам и даст ей то, что необходимо. Но в итоге она продолжала стоять, а свет - мирно гореть. Тогда она попыталась сделать шаг.
Я так устала.
Стало больно. Такая простая вещь далась ей с огромным трудом, и, дыша все тяжелее и пробираясь вперед, Сольвейг почувствовала слезы в глазах. Столь многое давалось ей невероятно тяжело. С таким великим трудом. И ведь каждая подобная мелочь оставила на ней царапину, коснулась ее грубо, уколола, ужалила.
Слеза прокатилась до тонкого изгиба скулы и рухнула вниз. Проследив за ней, Сольвейг увидела лесную тропку из диких трав. След от слезы остался одиноким, а Сольвейг упрямо и неторопливо шла вперед, наблюдая, как под ее ступнями прорастает асфодель, ромашка, манжетка, полынь, лаванда, чистотел, багульник, донник и бессмертник. Удивительное аптекарское собрание на таком крохотном клочке мрака. Сольвейг усмехнулась сухими губами, они треснули, и на нежные голубые цветки медуницы закапала кровь.
Сольвейг стерла кровь с лица и посмотрела вперед. Огонек стал ближе. Уже видны его отблески на стекле склянок, кувшинов, пробирок. Сольвейг узнала бы эту картину даже будучи в полном беспамятстве. Она шла по целительской тропе к своей лаборатории.
Сердце замирало. Она знала, что ее что-то ждет там, впереди, и пыталась высмотреть заранее, предугадать, предвидеть. Она щурила красные глаза и с трудом вдыхала плотный воздух, пытаясь расслышать оттенки запахов. Их должно быть много, но она не чувствовала ничего, кроме пыли.
Она решила не смотреть на содержимое сосудов. Она чувствовала, что из-за стеклянных изгибов на нее смотрят. За ней наблюдают. Возможно, ее ждут. Но Сольвейг смотрела только на раскрытую на столе тетрадь. Старый пергамент, заботливо вшитый в твердый переплет, был совершенно чист. Рядом - перо и чернильница. “Не думай о крови. Просто не думай об этом”. Впервые за, казалось, целую вечность в голове хоть какая-то ясность. Дрожащей рукой Сольвейг взяла перо и обмакнула его в чернила. Она не смотрела на их цвет - это было неважно. Важно то, что она могла написать. Что-то новое о чем-то старом, что несет в себе наследство Хайландов, что распыляет прошедшие события и все равно. Всегда. Идет вперед.
Сольвейг сжала перо покрепче и красиво вывела первую букву. Дальше - смелее.
“И в сон превращается смерть”.

+4

3

http://s5.uploads.ru/Mt9lb.png

В его руке бесцельно болтался бокал с виски, лед уже успел растаять и у основания скопились одинокие капли конденсата. Бальтазар так и не притронется к напитку, то и дело забывая о его существовании. Его мысли непостижимо далеко отсюда, их не может удержать протопленная гостиная или толстые стекла, как и тяжелые портьеры. Они где-то там - заигрывающие с дождем, радующиеся нависающим тучам; в гниющих подворотнях, вместе с запахом отсыревшего дерева, укрывающего чересчур элегантные бутылки с бархатным вином. И ему кажется, что если навострить слух, то он сможет слышать грубые возгласы грузчиков, неумело сгружающие тяжелую тару к подножью ободранной двери. Все так очевидно обыденно, и именно поэтому Уэйнрайт не может уловить причины своей глухой тревоги. Но вместо того, чтобы разобраться в этой игре своего разума, он лениво стягивает галстук, который неплотно облегал шею и устремляется в кабинет, называемые на подобный манер только служанкой.

- Вот значит как… - хриплый голос, смешавшийся со скрипом петель дверного полотна. Нужно было несколько секунд, чтобы в точности осознать, что это все-таки чей-то чужой голос. Нет. Наоборот. Слишком знакомый. Бутлегер порывается зажечь свет и рассеять скомкавшуюся темноту в этом месте. – Не стОит, - непрошенный гость зажигает одинокую свечу на краю стола, пламя которой выхватывает лишь силуэт некрупного мужчины с выдающейся челюстью, прежде чем тот откинется на спинку кресла. Этого было более чем достаточно, чтобы в точности распознать кто это; хватило, чтобы сделать попытку на немеющих ногах в ужасе попятиться назад; хватило и для того, чтобы собрать всю имеющуюся храбрость и не выйти прочь.

- У меня теперь много времени, действительно много времени, - рассмеялась тень настолько сухо, что всем, кто бы это услышал непременно бы захотелось принести стакан воды, - Я думал… - и если на вид говорящий и казался не великовозрастным мужчиной, голос же принадлежал дремучему старцу, которому было уже в тягость разжимать челюсти и разминать голосовые связки разговорами с кем-то. – Что сказать тебе, что вообще в таких случаях говорят, - темп речи становился слишком быстрым, словно ему необходимо было говорить быстрее, но вот губы не слушались, - Ты это еще будешь?

Наверное, должен быть какой-то стимул, чтобы оцепенение сошло на нет; чтобы способность говорить и дышать вновь вернулась телу, вместе со всей кровью, которая кажется схлынула в ступни и там болталась тяжелым британским болотом. И пусть шок не давал разуму вновь обрести вверх, мужчина знал наверняка только одно – он не сделает и шагу навстречу этому чудовищу. Этому ночному кошмару. Этому сюрреалистичному воплощению его какого-то по-детски сильного желания. – Я не могу, - одними губами, сомневаясь, что высказал свою позицию вслух. Мерлин, если бы в его легких было бы больше воздуха, то он бы в эту самую минуту рванул прочь, хлопнув тяжелой дверью, вырвавшись из удушающего тепла дома, подставляя лицо ветру и колючим каплям дождя.

- Я не могу подойти, пап, - и последнее слово продавило скопившийся ком горечи в глотке, вместе с позабытой скорбью. Уэйнрайт младший никогда бы не подумал, насколько ему хотелось произнести это треклятое слово; насколько оно легко сорвалось с его губ, стряхнув тяжелый груз с сердца, о существовании которого никогда не имел ни малейшего представления.

-  Ты меня боишься? – с таким изумлением, будто его сын только что смолол самую большую глупость на земле. Да и смолол так отчаянно, как обычно это делают маленькие дети, заставляя родителей теряться от столь неожиданного утверждения. Его ладони с силой уперлись в край стола, отчего дерево под пальцами жалобно заскулило, и вот он налегает со всей силы, помогая тем самым себе подняться. Уверенной поступью огибает стол и только просвисты в его легких не дают образу из воспоминаний Бальтазара сойтись с тем, что он видит сейчас. И каждый шаг делает призрака все меньше, он словно сжимается под весом тяжелого взгляда своего сына. Меньше. Меньше. Как тряпичная кукла, которую делают из мягкой овечьей шерсти, если ее положить под воду. К тому моменту, как жилистая, с раздувшимися венами, рука коснется бокала, существо уже доходило мужчине лишь до плеча и только поддернутый бархат его глаз выдал в нем прежнего человека, отца и заботливого мужа.

Спиртное легко выскальзывает из рук прежнего обладателя, он словно сторонний наблюдатель может только следовать за происходящим, но не вносит свою реальность в образованную здесь, - И они называют это виски? – непрошенный гость грубо отплевывает только что выпитый напиток прям себе под ноги, чуть не задев мысы ботинок своего сына. - Non saper fare un cazzo, - и в этот самый момент спокойствие сменяет какая-то одержимая ярость, он вдруг кидает бокал в дверь, осколки которого обдают голову испуганного мужчины. Резко разворачивается, отчего пламя свечи сначала резко дергается, а после и вовсе гаснет.

Бальтазар еще слышит неровное дыхание и шаги, придумывая слова, которые бы смогли успокоить его отца, заставить вновь быть строгим, как и прежде, хотя в ушах все еще и бьется «Non saper fare un cazzo». Снова и снова. Громче, очевиднее, реальнее. Он достает палочку и жестом заставляет все свечи в комнате вспухнуть разом. Их свет ослепляет и эта боль в глазах заставляет ярость вскипеть, - Ты не он, понятно? – кричит он прежде чем осознает, что остался в одиночестве. – Ты не он… … - тише, не пытаясь отыскать это наваждение в неосвещенных углах помещения; легко свыкаясь с мыслью, что все закончилось. И только какая-то немая обида заставляет сердце все еще биться с такой силой, что кажется оно больше не хочет существовать в предназначенном ему теле…

+2

4

http://sg.uploads.ru/ElTmZ.png

Вы, наверное, зря всё-таки ко мне, у вас же модный журнал, а я в последнее время всё дальше от моды, ну знаете, вот как айсберг, откололся от ледника и отправился на поиски лучшей доли на погибель всяческим Титаникам. Не уверен, что сравнение хорошее, ну вот можем ещё вспомнить Икара, и как он на крыльях взлетал к солнцу... Впрочем, нет, про Титаники мне нравится больше.
Конечно, мои работы всё ещё весьма изящны и силуэты проникнуты тонким узнаваемым стилем, талант не пропьёшь, - я, кстати, выпиваю очень мало и только по случаю, да, - ну так и айсберг, как бы далеко от Арктики ни уплыл, а всё тот же кусок льда, верно? И всё же я считаю, - и надеюсь, что вы простите мне эту самонадеянность, - что избранный мною путь - будущее колдопошива. Я уверен, спустя пару десятков лет именно на защитные свойства костюма, а также на прочие необычные опции будет делаться акцент, а крой проймы и втачка рукава уйдут на периферию внимания. Мои работы, впрочем, безупречны во всём, можете сами убедиться... когда закончу ваш костюм. Вы уверены, что хотите остановиться на тёмно-вишнёвом? Весьма благородный цвет, не скрою, и всё же согласно прогнозам центра цвета Крутон в будущем сезоне будет особенно актуален песочный и оттенки глины. Вишнёвый же можно оставить в качестве сочного акцента, например, пусть он прозвучит в качестве шарфа. Видите, я всё ещё держу руку на пульсе моды.
Но область, в которой случилось мне стать визионером, куда сложнее и тоньше стандартного проектирования мантии, даже для самых взыскательных персон. Работы стоят немалых денег, одному моему клиенту пришлось даже заложить дом. Ну, домик. Для гостей. В пригороде. Но поверьте, я в каждую из них вкладываю огромное количество душевных сил, не говоря уж о магической энергии и, конечно, затратах времени. На одну мантию уходит не меньше месяца, я учитываю при проектировании индивидуальные особенности мага, манеру волшбы и магическую ауру, нюансы профессии - должен заметить, авроры - это ещё не самые сложные клиенты, вот магозоологи - это да. У братьев наших меньших порой никакого пиетета не наблюдается перед шедеврами колдопошива. Но от заказов у меня отбоя нет, и очередь занимают на годы вперёд, а такой спрос, полагаю, говорит сам за себя.
Уже давно веду переговоры с Министерством насчёт партии защитных мантий для обеспечивания всего аврората, но пока не нашёл решения для столь масштабного проекта. Моя работа требует индивидуального подхода, унификация сводит на нет все превосходные характеристики продукта. Я работаю, я в поиске, едва успею восстанавливать лабораторию после очередного неудачного эксперимента, а их у меня теперь море. Удачных больше, разумеется.
Лаборатория? О, безусловно, и я не покривлю душой, пожалуй, если скажу, что основная работа по созданию моих уникальных костюмов проходит именно там, а не за раскройным столом или собственно шитьём. Парцелляция, эхо, линии вибраций, которые ни в коем случае не должны совпадать с направлением швов... Весьма трудоёмкий процесс. И очень творческий. Художники - эти заносчивые ребята с ладонями, перепачканными краской, - воображают, будто портной - ремесленник. Будто, нарисовав портрет, способный храпеть, сквернословить и несмешно шутить, художник становится сразу творцом. А какой прок от их картин? Встречаются, конечно, сносные собеседники, но это не от художника зависит, а от прототипа. Большинство же портретов, с которыми мне доводилось пообщаться, обладали не самым приятным нравом. Я уж не говорю о пасторалях с овцами. Блеяние иногда просто до белого каления доводит, особенно если ночь на дворе. И не дай вам Мерлин купить картину с петухом. Нарисованным петухам по большей части плевать, когда встаёт реальное солнце.
Создание костюма - истинное искусство. И безупречность строчки и стройность чар - не просто повод для бессмысленной гордости творца, они служат на благо заказчика, облегчают его труд и даже оберегают жизнь. Моя лаборатория - истинный приют творца.
Непременно, непременно покажу, но сейчас давайте всё же остановимся на цвете для вашего заказа. Вы не передумали насчёт вишнёвого? Бежево-песочный габардин, конечно, изумительный выбор. Безупречный, я считаю. И позвольте подсказать одну деталь, она пришла мне в голову совсем недавно и я пока не воплотил её в жизнь, однако полагаю, её ждёт большое будущее. О, она кажется такой незначительной, и всё же давайте остановимся на ней, сделаем ставку на стиль. Вот эта ткань в чёрно-красно-белую клетку будет прекрасно смотреться на подкладе.
Я, пожалуй, возьму ещё пару рулонов. Чувствую, пригодится.

+6

5

http://s5.uploads.ru/W3yfa.png
Руки Софи выписаны двумя мазками свинцовых белил по грубому холсту стен ее мастерской. Обрамляющая рама ее профиля-оконный проем, на который тяжелыми волнами опрокидывается девятый вал осеннего влажного тумана, чтобы расплескаться по полу сумрачным светом. Она движется сквозь свет и тот оседает на стекающей до самой поясницы гриве темно-медных волос неряшливой патиной.
Па-у-ти-ной. Клочьями паутины.
Кукла, забытая на чердаке.
Астерион опрокидывает в себя остатки огневиски. Вспухающий ком алкогольного жара плавит мысли и ощущения, как пламя-свечной воск. Воспоминания застывают этим воском-не обожжешься.
Однажды они с сестрой забрались под самую крышу дома и нашли там целый сундук таких старых лупоглазых кукол в удушливых коконах набившейся в кружева и бархат платьев пыли. Он помнит дрожь омерзения, прокатившуюся по телу при взгляде в их тупые стеклянные глаза, блестящие в неверном свете из чердачного окна. Хныканье "ма-ма", стоит перевернуть их вниз головой и потрясти как следует.
Не мертвое, нет, хуже - неживое, старательно прикидывающееся живым.
Развалившись на высоком рассохшемся стуле, он лениво следит за тем, как забавно дергается на своих ниточках шарнирная кукла Дюамель: смешивает краски, проверяет кисти, разглаживает фарфоровым ладонями холст - и ему плевать на нее. Даже огневиски не добавляет ей осязаемой плотности жизни, до которой он всегда жаден. Она течет сквозь него, сквозь частое сито его невозможного дара водой комнатной температуры - неощутимо. Изнутри нее тошнотворно безвкусно и пресно, как суп-пюре из цветной капусты: нет изъянов, нет чарующей аритмии, нет гормонального шторма, выдавшего бы ему ее нетерпение, волнение, возбуждение - что угодно, что расцветило бы для него Софи, вырезало из картонки по контуру и выдавило бы объемную фигурку, которую занятно повертеть в руках. Он об эту картонку походя ноги бы вытер и взгляда не удостоил - мало ли их тонких, в трещинах, с мозгами набекрень собрано Химерой в Франкенштейне, точно в приюте для бездомных тварей,- если бы не расшиб, запнувшись, нос об ее дар. С размаху и до кровавых соплей.
Он помнит ледяные ладони ужаса, сдавившие горло, запустившие ему пальцы в глотку - иначе с чего его едва не вывернуло наизнанку, когда он впервые ощутил почти болезненно отчетливое течение жизни сквозь полотно одной из ее картин? Едва ли помнит наверняка, но ощущение впечаталось в кончики пальцев: как он замазывал чудовищно живые глаза небрежно выписанной пегой девки черной, как деготь, сажей - лишь бы избавиться от ощущения, что она не просто смотрит, но  в и д и т.
Он убеждал себя, что подобное - невозможно. "Живая" картина, которая жива на самом деле - бред, пьяный морок, одурь усталости. Все дело в зельях Рыся, в темном его отчаянии или же желанное сумасшествие изволило, наконец, посетить его, вышибив с ноги без предупреждения дверь в его разум.
Он избегал Дюамель. Он не ходил коридорами, где висели ее, огнекраб их сожри, картины.
Он приходил к этим картинам и дрожащие пальцы ощупывали, мяли, оцарапывались о холст и едва ощутимая жизнь, насмехаясь над его сомнениями, льнула к ладоням, звала его, умоляла выпустить ее из-за густо сплетенной льняной решетки на волю.
В последний раз он едва не вонзил в это сплетение скальпель, но вовремя остановил руку.
И пришел к ней. За ответами.
- Начнем,- Дюамель смотрит из-за кромки мольберта и он с усмешкой дает ей ленивую отмашку "валяй", но сам подается вперед с жадным нетерпением. Софи ему не интересна, она - невзрачная шкатулка c двойным дном, а на дне - приз для него, еще один ключ к терзающей его тайне, как обратить смерть реальной подлинной жизнью. Этот ключ где-то в ней, растворен в ее непримечательной на первый взгляд крови, вплавлен в белые кости, в синапсах ее сплетен особой комбинацией медиаторов.
И он найдет этот ключ, распотрошит шкатулку, отдерет от основания стенки и крышку, вскроет бархат, выпустит ватные кишки и дерево перемелет в опилки.
А после - вышвырнет.
- У тебя невыносимые глаза,- едва слышно шелестит Дюамель и он усмехается, но рефлекторно, безжизненно.
"Не только они. Я весь такой. Последнее время сам себя с трудом выношу".
Зря он позволил ей себя рисовать. Но это был самый простой выход.
Чтобы не выдумывать повода быть в мастерской, когда ее магия будет изливаться на холст. Чтобы ничего не упустить. Чтобы был повод прийти вновь, и через неделю, и через месяц. Настоящий ученый знает, что опыт может не удастся ни с первого раза, ни с тысячного.
Он думает, что все решил правильно. Лучше сыграть на дружелюбии. Она не посмела бы отказать Всаднику, да только его самого выворачивает от мысли воспользоваться ненавистным рангом. Он бы этот вплавившийся в кожу костюм содрал к огнекрабам и так и ходил- обожженным и кровоточащим.
И все же - зря, зря, очень зря. Эта мысль предательски бьется в висок, когда он обнаруживает себя рядом с мольбертом, бездумно притянутый своим даром: он чувствует, как жизнь разбрызгивается по холсту и как ворс кистей растягивает, выкручивает ее, свивает узоры, которые он не в силах повторить, по способен - чувствовать. Как слабый ветер, пускающий рябь по стоячей воде - и только рябь намекает на его неощутимое присутствие. Круги расходятся от невесомых касаний кисти и холст отзывается неверным рваным пульсом в ответ.
Он не может поймать, осознать эту странную силу, что струится с мерным течением крови под кожей Дюамель, изливаясь в полотно. Пока не может. Нет взмахов палочкой, нет словесной формулы, но разве это когда-нибудь было для него препятствием? 
Его пробирает смех. Распускается дофаминовой розой в его голове и набатом гулкого колокола гремит внутри, все громче, все яростнее, пока он молчит и смотрит.
Нет таких препятствий, что его остановят. И Софи, ее жизнь, чаянья, надежды, страхи -  ими не станут.
Он смотрит в пугающе живое собственное отражение, выписанное масляной краской, и в невыносимых, сумасшедших глазах портрета - бездна, куда он без колебаний делает шаг, облизывая иссушенные губы:
- Нарисуй. Кого-нибудь еще. 

+3

6

http://s9.uploads.ru/NnyU7.png

Друзья это те, кто помогает нам выжить в непростые времена. Те, кто подставит плечо и подарит улыбку, когда земля уходит из-под ног и весь мир переворачивается вверх тормашками. Якобу с друзьями повезло. Именно они убедили его продолжать жить, создавать нечто новое, строить то уютное будущее, в которое сможет вернуться Куинни. Она ведь обязательно вернётся, Якоб был в этом искренне уверен, как и в том, что их любовь сможет преодолеть любую войну, неразбериху в умах и обществе, социальную пропасть, воздвигнутую между ними веками страха. Того страха, который испытывают в той или иной мере все люди, сталкивающиеся с тем, что не в силах объяснить и понять.

Первым кирпичиком в строительство того будущего, в котором волшебники и немаги смогут сосуществовать вместе, стала аренда небольшого помещения в Ливерпуле.
— Почему Ливерпуль? — спрашивали Ньют и Тина, помогая Ковальски своими волшебными методами перевозить вещи, делать ремонт и превращать заброшенный цех прекратившего свою деятельность завода, в уютную пекарню.
Якоб лишь улыбался в ответ своей доброй, широкой улыбкой и пожимал плечами. Просто Ливерпуль напоминал ему родной дом, рабочие кварталы, будни простого трудяги, коим был Ковальски, пока в его жизнь не ворвался Скамандер со своим немыслимым чемоданом.
Этот город казался родным, более уютным, чем Нью-Йорк, гораздо живее чопорного и наполненного суетой Лондона.

По мере того, как шли ремонтные работы, пекарня приобретала лицо. Якоб отвергал всякие предложения друзей о финансовой поддержке, но охотно принимал их желание помочь ему руками и палочками. Так «Булочная Ковальски» постепенно обретала душу, индивидуальность и уникальную атмосферу.
Когда пришло время набирать персонал (конечно, Якоб пока не мог позволить себе оплачивать труд многих людей), мужчина поделился с друзьями своей идеей. Он решил взять на работу на первых порах всего двоих помощников - магла и волшебницу. С кадровым вопросом со стороны магического сообщества очень помогла Тина. Так, один прекрасный день порог уже готовой к открытию пекарни переступила девушка, от которой веяло уютом, какой-то особой сказочностью, не имеющей никакого отношения к её уникальным способностям, скорее отражающей её внутреннее содержание, характер.
Подбором же помощника из своего мира Якоб занимался самостоятельно и в этом ему очень помогла колонка с объявлениями в местной газете. Парнишка, на котором в итоге остановил свой выбор Ковальски, был не слишком болтлив, отличался спортивным происхождением и внушительным ростом, но самое замечательное - он пёк божественное песочное печенье.
В этой команде из трёх человек Якоб начал творить свою собственную историю родства и дружбы. На свои страх и риск (Министерство Магии не было столь дальновидно, чтобы официально разрешить рассекречивание информации о волшебном мире, но за экспериментом стали наблюдать с осторожным интересом) Ковальски с помощью Ленор поведал Джейкобу о волшебниках. Между этими троими не осталось страшных тайн и тягостных секретов, им предстояло трудиться над общим делом — создавать место, в котором будут себя легко и свободно чувствовать как немаги, так и волшебники, решившие полакомиться лучшими в мире пирогами.

Два небольших зала, пока отделённые друг от друга стеной, снабжённые разными входами, немного отличались друг от друга интерьером (к примеру, в зале для простых людей не было парящих в воздухе свечей), но были идентичны по созданной в них атмосфере. Впрочем, в Европе Ковальски привлекало то, что браки между волшебниками и немагами становились обыденностью. И здесь, в своём маленьком мирке он предоставлял возможность таким людям, как он, тем, кто стал хранителем тайны, благодаря преодолевшей все преграды любви, прикоснуться к миру волшебства, узнать, какой он.
Якоб надеялся, что в скором времени он со спокойной душой сможет ликвидировать эту тонкую грань между маглами и магами. Сначала в своей пекарне, а затем, постепенно и всё общество сможет стать более открытым и единым.

День открытия такой волнительный и радостный, наполненный мыслями о Куинни.
Ковальски в последний раз протёр столики, убедился, что всё идеально и кивнул Джейкобу, чтобы открывал двери. Ленор взмахнула волшебной палочкой, заставив сиять вывеску на входе.
Приветственно звякнул колокольчик.
— Добро пожаловать!

+2

7

http://s7.uploads.ru/hsOdf.png

Это становилось просто возмутительно.
Становилось уже давненько, но перед самым Рождеством возмущение Хэйл переполнило чашу ее терпения - коктейль, строго рекомендуемый к употреблению тетушкам и злейшим врагам. Ос же пил и не морщился, и будто нарочно не замечал ни обиженного пыхтения Хэйл, ни осуждающих взглядов, ни показательного порядка, учиненного ей в выстроенных им на рабочем столе парижских катакомбах, густо напичканных полезными и опасными артефактами, сэндвичами, газетными вырезками и пергаментами из налоговой инспекции. С его точки зрения никаких поводов для возмущения не было, а Хэйл сходу бы припомнила разом три, кабы спросил - Аланис, Рэзвана и сборник рассказов Конан Дойля, с которым он оставлял ее теперь в агентстве, пока остальные плутали по египетским пирамидам и гуляли по Азкабану.
Вот значит ее он выдает за юную любовницу перед удалой хозяйкой магазина шалостей для взрослых, а для настоящего дела - мала еще, читай книжки, качай дедукцию.
Старый плешивый...гиппогриф!
Хэйл дважды порывалась уйти, громко хлопнув дверью, но аккуратный Рэзван оснастил страдающую от сквозняков из дымохода дверь мягкими доводчиками, что смазало бы эффект. Она подумывала, как и раньше, подкарауливать клиентов в отсутствие Фокса, но Аланис в компании лоа быстро просекла и пресекла эту фишку. Будто бы ей действительно в радость мочить шкуру в туманах по первому бряцанью телефона, вы подумайте.
Книжку Гамильтон прочитала просто из вредности. Чтоб не пеняли, что она ничему не хочет учиться. Она как раз раздумывала, где бы достать ампулу с кокаином и патетически провозглашать, что ее мозг бунтует против безделья, как что-то стало затеваться прямо у нее под носом.
Только слепой не заметил бы этих шушуканий по углам, таинственных взглядов и пепел в камине. И вовсе не от пергаментов со счетами.
Через неделю Хэйл откопала в восставших, точно феникс из пепла, катакомбах следящий артефакт и подкинула его Осу. На случай, если тот обнаружит первый, второй  и третий были пристроены в ботинок и хлястик любимого пальто, так что вместо книжки Гамильтон теперь наблюдала за перемещениями своего патрона по городу на дне большой суповой тарелки.
Яркая вывеска, множество ног, опрокинутый кем-то не в себя бокал и оп - импозантный винодел, который отлично смотрелся на белом фарфоре в цветочек. Дедукция подсказывала - Ос навещал Уэйнрайта чаще, чем агентство. Хэйл взяла след и навострила нюх. Пусть не такой острый, как у Бэйли, но раньше Фокса все устраивало! Пахло от Оса разным алкоголем, в кармане нашлась пара этикеток, а еще пятно - на рубашке, небрежно (недальновидно!) брошенной в корзине. Пятно пахло индийскими пряностями,древесиной и шампанским, что намекало - в дело круто замешана амортенция.
Вот же...Казанова из Луизианы!
- И это при живой-то Аланис,- бурчала Хэйл, надвинув на глаза берет охотников на оленей. Чтобы идти по следу американки и не привлекать внимания особой сноровки не требовалось. Ориентируйся на раззявленные рты и свернутые шеи мужчин, обозначающие путь Бэйли в алом пальто от блошиного рынка к магазинчику антиквариата - не собьешься.
Ну и что, что "старые друзья".Ты же погляди, какая походка и стать!
Но если маршрут Аланис был прозрачен и ясен, то мотивы и цели оставались так же загадочны, как внезапная любовь Оса к сомнительным зельям.
Ионеску навещал лавки цветочников. Все ближе к ночи и возвращался без единого букета. Чаша терпения Хэйл измерялась уже чашечками для сакэ, но загнанный в угол Рэзван с нечеловеческой деликатностью и ловкостью смылся от ответа, оставив ее с носом. Потом принес букет маргариток, так что Гамильтон вынуждена была отложить кол и взяться за голову.
Картинка не складывалась.
Какое такое общее дело может связывать алкоголь, любовные зелья, цветы, блошиные рынки, магазинчики артефактов и волшебных розыгрышей?
Разве что в городе объявился галантный вор-альфонс с взыскательным вкусом и отменным чувством юмора.
- Я вам покажу, как такое чудо ловить без меня,- думала Хэйл, пробираясь сквозь липкий мокрый снег и рождественские улицы с суповой миской под мышкой. Она исходила эти улицы с Фоксом и без него вдоль, поперек, по диагонали и местами вверх, так что без труда повторяла очередной запутанный маршрут начальника. Только сегодня все было иначе и ею владело приятное возбуждение.
Сегодня ей категорически велели оставаться в агентстве и ждать очень важного клиента, которого никак нельзя было пропустить.
Ждать. Клиента. Клиенты Фокса всегда сваливались, как снег на голову, вне зависимости назначена им была встреча или нет.
- Держите меня за маленькую дурочку,- ворчала Гамильтон, ловко колдуя магловской отмычкой над задней дверью и проскальзывая в теплую, дышащую темноту.
Кажется, какой-то закрытый для посетителей бар.
-Эээ...- только и смогла она выдавить из себя, выйдя из темноты на свет, вместо готовой сорваться с языка едкой обиженной тирады.
Дело было не в воре-альфонсе.
В баре уютно горели свечи. Интригующе клубился персиковый туман над бокалами.  Расписные черепа добавляли колорита и оживляли обстановку. Аллигатор наигрывал блюз на маленьком саксофоне. 
Фокс, Аланис и Рэзван как раз заканчивали растягивать полотнище "С днем рождения, Хэйл!".
Воцарилось неловкое молчание. Потом подумало, стащило корону и быстренько ретировалось, дабы не портить атмосферу.
Первой соориентировалась Бэйли, оно и понятно - гепард всех быстрее, даже в женской шкуре.
- Сюрприз! Вечеринка, очевидно, переносится с завтра на сегодня,- и махнула аллигатору, чтоб тот заводил "Happy birthday to you".
- Мастер Фокс, вы поспешили подарить мисс Гамильтон Конан Дойля,- мягко улыбаясь вострыми клыками, Рэзван вручил Хэйл возникший из ниоткуда букет цветов.
- Это все был хитрый план,- ухмыльнулся Фокс, сгребая в охапку Хэйл. В его взгляде светилась гордость отца, чей ребенок всех сделал в соревновании по бегу в мешках,- Честертона, правда, придется подарить Анафеме, но ничего. Для моей крошки найдется подарок получше.

+6

8

http://sh.uploads.ru/sZfIC.png

Было время, Лита вела себя хорошо, полагая, что таким образом заслужит любовь отца. Ведь рождественский дед приносит подарки тем, кто слушался родителей и не хулиганил. Возможно, и в этом случае сработает похожий принцип. Но старания девочки не были вознаграждены. В присутствии гостей на светских раутах наследница рода Лестрейнджей являла собою само очарование на радость гувернанткам. Дома Лита капризничала так редко, что была похожа больше на заводную куклу, чем на живого ребёнка. На прогулке за другими детьми нужен был глаз да глаз, а бонны юной мисс Литы могли считать ворон. Однако взгляд Корвуса был холоден, как и всегда.
Лита озлобилась.
Лита потеряла надежду.
Корвус обращал на Литу внимание, лишь когда её поведение не соответствовало его ожиданиям. Папа смотрел в её сторону, если дочь роняла печенье за завтраком или капала вареньем на юбку. Папа открывал рот и говорил пару фраз, если она забывала то или иное бытовое заклинание. Папа брал её за руку, если во время променада она отходила далеко, засмотревшись на витрину с карликовыми пушистиками. Папа делал ей подарки, кроме официальных праздников, лишь, когда она нечаянно ломала свои игрушки.
Лита сделала выводы.
Теперь она старалась вывести отца из себя любыми способами. На торжественных приёмах Лита намеренно забывала, как зовут четвероюродную тётушку, называя её именем ненавистной невестки. Лита надевала жёлтое платье с красными тюльпанами на похороны партнёра Корвуса по бизнесу. Лита громко разговаривала в библиотеке и ела с открытым ртом. Лита разбрасывала обёртки от конфет из «Сладкого королевства» по всему дому. Лита путала приборы, намазывая икру шлёппи ножом для сыра. Лита убегала из-под присмотра, заставляя прислугу разыскивать её часами.
В школе слизеринка не стала менять образ действий, потому что в шотландском замке отец не мог бы увидеть её, даже если бы очень захотел. Декан бы написала Корвусу, если бы Лита совершила нечто из ряда вон выходящее, но папа бы не расщедрился на нечто более значительное, чем сухое официальное письмо.  Даже вопиллер вряд ли соизволил бы прислать. Лите казалось несправедливым лишать баллов свой факультет, который не был виноват в том, что её отец – бездушный голем. К тому же, дисциплинарные наказания не вдохновляли девочку на подвиги. Чистить кубки в комнате чемпионов, рыхлить землю в гербологических теплицах или мыть котлы в кабинете зельеварения было до зевоты скучно. 
Лита чувствовала, что её шалостям недостаёт размаха. Все безобразные выходки были по сути детским озорством, последствия которого легко устранить с помощью Tergeo, Reparo и волшебного пятновыводителя. Ей хотелось устроить нечто невообразимое, нечто такое, после чего Корвус не посмеет её игнорировать. Вполне возможно, что этим Лита добьётся противоположного эффекта и Корвус просто-напросто ушлёт её за океан к далёким родственникам, но девочка разошлась ни на шутку и не могла затормозить, мчась в пропасть на полной скорости. 
Катастрофа разразилась на летних каникулах. План был продуман до мелочей. С одним рассеянным однокурсником Лита договорилась о том, что возьмёт себе на передержку его питомца, пока тот съездит с братом и матерью в какую-то непонятную экспедицию. Убедить лопуха, который переживал за сохранность выкормыша больше, чем за свою, не составляло труда. Лестрейндж изобразила живейшую заинтересованность, благо у неё всегда были по УзМС отличные оценки. Лита не спрашивала разрешения у отца на то, чтобы завести животное, но не в этом заключалось грядущее бедствие. 
Питомец был не жмыром, и не шишугой. Тварь представляла собой фантастическую помесь кракена, краба, кролика, крокодила, креветки, крысы и крота. Чудовище возникло в результате попадания заклинания в словарь и причудливым образом соединяло в себе признаки всех семи «родителей». Щупальца соседствовали с клешнями, а под ангорской шёрсткой был спрятан плотный панцирь. Острые клыки были не меньше длинного голого хвоста. Вдобавок монстр был совершенно слеп, натыкался на предметы и жрал всё, что попадалось ему на пути, включая прутья собственной клетки. Если бы отдел регулирования магических популяций и контроля над ними рискнул проклассифицировать данное существо, то отнёс бы его в категорию «XXXXX — убийца волшебников (не поддаётся дрессировке или приручению)».
Лита собиралась подбросить уродца в ящик отцовского письменного стола, но не предполагала, как тяжело будет уследить за питомцем. В первый же день тварь сбежала. Несколько часов поисков в одиночку не дали результата и девочке пришлось признаться в содеянном няне. Та, не ставя в известность Корвуса, организовала спасательную операцию, но и та прошла впустую. Когда Лита с прислугой сбились с ног, не понимая, как такое чудище могло исчезнуть без следа (ведь генов демимаски оно в наследство не получило), в поместье объявился гость.
Шаркая ногами и почёсывая кудрявую шевелюру, хозяин монстра смущённо сообщил, что передумал и принял решение взять его с собой, так как очень уж переживает за бедняжку. Буквально за четверть часа студент, которого до сих пор Лита считала недотёпой, разыскал монстра, который за малым не откусил руку годовалому сыну кухарки. После парень с воодушевлением рассказывал собравшимся о привычках и особенностях своего воспитанника. Впрочем, издёрганной Лите казалось, что хаффлпафец не особенно нуждается в слушателях. Парень рассказывал о брачных танцах и специально составленной кормовой смеси из семи компонентов, а внутри девочки словно распрямлялась пружина. К ней приходило понимание, что, может быть, задача не в том, чтобы обратить на себя внимание любой ценой, а в том, чтобы научиться уделять его, не требуя ничего в ответ: как это делает парень, в душе которого нашлась любовь даже для такого чудовища, как этот изверг

+3

9

http://s5.uploads.ru/XDm6H.png

Что ж, давай знакомиться, я королева-ночь.
Я ничья - сестра и подруга, невеста, дочь.
Я пришла и никто не сможет тебе помочь
меня превозмочь.

Что ж, представь, я живу в лесу у небесных врат,
лес багрянцем вышит и к скалам седым прижат.
У меня есть дом, есть ворон и младший брат.
Нет пути назад.

Что же, плачь, умоляй, но лучше тебе молчать.
Ведь таких, как я, не случалось тебе встречать,
на уста твои холодом ляжет моя печать,
её не сломать.

Что же, слушай, вздохом молчания не нарушь.
У меня есть учитель, любовник, отец и муж,
он один, у него два сердца и сотня душ
в беспределье стуж.

Что же, он прикоснётся ко мне - и растает лёд
и сквозь пальцы его безвременьем потечёт.
Знаю твёрдо, что если сердце моё замрёт,
он меня спасёт.

Что же, вот и я. Я красивая, как баньши,
и в глазах у меня никакой, никакой души.
Ты смотри на меня, пока солнце в закат спешит.
Не дыши.

+3

10

http://sg.uploads.ru/FVlNu.png
Просыпаться тяжело — как всплывать на поверхность с большой глубины.
Ирмелла дышит частыми неровными глотками.
Собраться. Всего лишь тягостный сон и расшатанные нервы.
Скоро она встретится с человеком, который способен помочь.
Нужно лишь дождаться. Надеяться — но не рассчитывать на одного Вайса. Иметь в виду все варианты, не быть опрометчивой.
Мыслить рационально, это помогает. Отделить свой разум от того, что с ней происходит.
Все началось с сосущей пустоты, началось сразу везде. Тревожное и всепоглощающее. Словно каждая пора на коже раскрылась маленьким зубастым ртом и попыталась вцепиться в другую.
Потом это аморфное ощущение сменилось болью.
Кости, мышцы, сухожилия — ломало, давило и крутило, накатываясь волнами. К монотонной боли можно привыкнуть, но эта была коварнее. Она менялась, то ослабевала, то усиливалась беспорядочно и бессистемно.
Видимо, желчь двурога была лишним ингредиентом. Или стоило взять одну меру смолы лакового дерева вместо двух.
Анализ как-то отвлекал от происходящего с ней.
Но хуже были эмоции. Она привыкла держать их в узде, как вышколенных зверей. А сейчас они все пошли враздрай.
Шторм из сна продолжает терзать ее и в реальности. Он все еще избивает ее таким множеством чувств и эмоций, отвлекает так, что их даже нельзя отделить их друг от друга, прежде чем их сменяет что-то другое, что-то новее, лучше, ужаснее, тревожнее, ободрительнее, унизительнее, экстатичнее, скучнее, больнее... Бесконечнее.
Постоянной остается лишь тревога.
Ирмелла смотрит вниз. Полутьму комнаты взрезает неясное свечение. Что хуже — его источник таится под одеялом. В ее груди. Сквозь слой пуха и ткани, сквозь сорочку, кожу, ребра и плоть. Сияет. Ворочается. Огромное сердце.
Уменьшенное, чтобы поместиться в груди ребенка, усмиренное. Оно все же остается чужим. Оно живет, не спрашивая у нее, как должно.
Сердце бунтует.
Steh! — приказывает Ирмелла так, точно одной из своих собак.
И, как ни одна из них, сердце ослушивается.
Она бьется вместе с ним, обливаясь липким, отчаянным страхом. Вцепляется в грудь руками, пытаясь успокоиться. Под пальцами бешеным потоком скачет биение крови.
Хриплые вздохи — будто она захлебывается пылью. Гнетущая тишина комнаты, в которой гулко раскатываются мучительные звуки борьбы за жизнь. Их заглушает неумолимый стук. Вот-вот к нему присоединится треск костей.
Пожалуйста, — шепчет она.
Никогда и никого не просила так.
Сердце внимает, пока что.
Тишина и ровный ритм убаюкивают ее, даруя ватное, сонное от предельной усталости чувство – обманное, не сулящее долгожданного отдыха.
Спустя несколько минут она создаёт в воздухе над собой зеркало.
Оно отвечает ей видом женщины в изломанной позе. Хорошо, что никто из тех, чье мнение важно, не знает ее такой.
Вдруг кажется, что она смотрит не вверх, а вниз, из зеркала. На вторую Ирмеллу, занявшую ее место посреди разоренной кровати
Соберись, — говорит она, как, наверное, могла бы сказать ее мать.
"Сожри ее," — слышит она. Вероятно, это из-за цветков болиголова в зелье.
Стараясь не реагировать, она берет себя в руки и методично осматривает.
Она относилась к своему телу без стыда или приязни, вынужденной вежливостью перед соратником, что может предать.
Гладкая, привычная улыбка порчей растекается по лицу, уродуя и глаза. Нечеловеческая, неприродная — ее собственная. Это успокаивает.
Черты лица те же. Сорочка мешает, и Ирмелла расправляется с ней не глядя. Разглядывает грудь, живот. Ребра торчат сильнее привычного, но это можно списать на плохое самочувствие в последнее время.
Это определенно ее ладони. Те самые, что она видит, когда не скрывает себя иллюзией. Те же пальцы.
Белые. Чистые. И дрожат лишь немного.
Но ближе к предплечьям... не ее пропорции. Другая кожа. Родинка, которой никогда не было.
Ее ладони крепятся к чужим локтям. Ее плечи — знакомый, много раз изглаженный излом — продолжаются чужими руками.
Ступни тоже чужие, незнакомые.
"Так кажется, — говорит она себе. — Это все болиголов".
Веки дрожат, их изнанка отдает прохладной зеленью.
Вот только. Она чувствует. Под ними не ее глаза. Они смотрят иначе и видят другие вещи. Они не замечают главного. Не хотят замечать.
Чего же?
Ответ дается ей нелегко — подбором слов, сочетанием звуков, тревожащих пересохшее горло, спазмом в груди — подскочившего сердца, всем сразу.
Кто-то отнимает ее тело по частям.
С этой мыслью приходит одуряющее... отрезвляющее чувство резкости, краткости единственного мгновения, когда вдруг отчетливо понимаешь, что давно сошла с ума.
Чуждость в собственном теле.
Не ошибешься.
Как нельзя ни с чем спутать ощущение, что тонешь. Что умираешь. Что тебя прокляли. Что тебе пересадили сердце единорога, но проклятие никуда не делось, просто сплелось с новым сердцем и стало единым с ним.
В этом нет вины болиголова.
И это не из-за него её магия, всегда послушная любому капризу, плавится. Зеркало падает, стремительно, поддаваясь притяжению. Она успевает вскинуть руки — без чар, инстинктом.
Зеркало рушится на нее, беззвучно, неотвратимо. Расползается по коже, липнет к ней, всасывается. Ирмелла задыхается — зеркальная жидкость залепляет гортань. Проходит глубже и глубже, заполняет все, как паутину сметая сосуды.
Она не может вскрикнуть, давно забыла, как ронять слезы, потому может плакать лишь своим свечением. Вся она — сжавшееся существо, отчаянно борющееся с самим собой, чтобы выжить.
Болиголов шепчет, как можно спастись.
Не мешкая, она вгрызается в собственное запястье. Ослепительно больно, но это ничего.
Кровь светится серебряным. От нее в комнате становится ярче.
Ирмелла пьет жадными глотками, вместо воздуха, вместо зелья. Пьет саму себя, замыкая круг.
Бесформенный ком в глотке тает от крови священного животного. Страхи растворяются, боясь яркости и чистоты крови единорога. Магическая сила льнет к сознанию, обещая претворить в жизнь любую мысль.
Волна лёгкости по всему телу, сравнимая с блаженством. Она никогда не была сильнее, чем сейчас. Счастливее. Совершеннее.
Она пьет и не может остановиться. Она знает: с ней все будет хорошо.

Химера родилась.

+3

11

http://sg.uploads.ru/rQBG7.png
В зале стоял такой гвалт, будто сюда слетелись все когда-либо подобранные Ньютом птенцы и птицы – от крошечных болтрушаек до фвупера, голос которого сводит с ума. Тесею стоило усилий не слететь с катушек под обстрелом вопросов, обвинений и предположений журналистов, которые, как всегда, мнили себя не столько проводниками, сколько источниками истины. К тому же, каждое издание, приславшее свою гончую, обладало собственным взглядом на мир (или тщательно пыталось изобразить таковой). Глава отдела магического правопорядка был уверен, что не узнает большую часть сказанных им самим фраз – так виртуозно они будут вырваны из контекста и объяснены удобным редактору образом. 
Тесей старался говорить поменьше, цедя информацию по капле. Sonorus помогал донести смысл сказанного до собравшихся. В противном случае расслышать голос аврора было бы невозможно. Скамандер с удовольствием промолчал бы, но чиновники из министерства недвусмысленно намекнули, что четвёртая власть потому и стоит на последнем месте, что предшествующие три диктуют ей, что писать. «Кладбищенская история», как её уже окрестили в первых выпусках, выпущенных по горячим следам, представляла из себя оглушительный провал работы органов правопорядка и нынешняя конференция ставила себе целью смягчить удар.   
Можно ли было предотвратить эту трагедию?
Тесей и сам не единожды спрашивал себя об этом. Мог ли он поступить как-нибудь иначе? Схватить Литу за руку, не отпуская? Убить Гриндевальда раньше, чем тот окружил себя голубым пламенем? Приказать арестовать его, невзирая на мнение общественности? Слишком уж масштабной была катастрофа, чтобы предсказать последствия каждого отдельного поступка множества подчинённых. По этой причине министерство воздержалось от использования времяворотов. Слишком уж много свидетелей. Слишком серьёзный итог. Слишком непредсказуемые результаты вмешательства в ход времени. Авроры ведь не знали, какие запасные планы были в кармане у террористов.   
- Сотрудники отдела магического правопорядка приняли все необходимые меры.
У Скамандера было заготовлено немало подобных отговорок – этаких джокеров, которыми можно было крыть козыри, припасённые репортёрами. Весь этот фарс напоминал детское развлечение, где ведущий расспрашивает игрока, вынуждая того сказать «запрещённые» слова: «да», «нет», «чёрный», «белый».  Газетчики мухлевали, пытаясь вывести аврора на чистую воду, очернить, подставить – ведь сейчас модно выставлять стражей порядка недалёкими держимордами. Тесей, однако, не даст им этого сделать. Не теперь, когда он потерял больше половины своего штата: убитыми и перешедшими на сторону врага. На самом деле игра гораздо серьёзнее, это не «подкидной дурак», это расклад Таро, где выпали Смерть, Страшный суд и Дьявол.
- Собирается ли министерство пойти навстречу сторонникам Гриндевальда?
Голос был скрежещущим, как у…диринара? Авгурея? Тесей никогда не помнил названий этих тварей так же хорошо, как Ньют. Единственное, что придавало сил, так это то, что брату было бы гораздо тяжелее на его месте, под прицелом этих бездушных глаз и градом этих идиотских вопросов. Тесей настоял на избавлении Ньюта от этой экзекуции. Сжав кулаки, Тесей обдумывал ответ, в то же время давая себе возможность не сразить наглеца каким-нибудь боевым заклятьем. Да как они вообще смеют предполагать вероятность мировой с монстром, показавшим свой жуткий облик? Дамблдор утверждал, что нужно раскрыть наш взгляд на происходящее, пока обыватели сами не вообразили себе нечто, не имеющее ничего общего с реальностью. Теперь Тесей понимал, как был прав преподаватель трансфигурации. Вероятно, Дамблдор, как никто, понимал привлекательность идей Гриндевальда и объективную возможность их распространения. 
- Такой вариант рассматривался и был признан поспешным.
Вокруг шелестели десятки Прытко Пишущих Перьев, облекая слова Тесея в художественную форму, приписывая им «твёрдость» или, наоборот, «нерешительность». На следующее утро, проиграв битву с любопытством, он купит «Ежедневный пророк» и «Новости волшебного мира», несмотря на многочисленные советы воздержаться от чтения свежеиспечённых статей и будет с возмущением зачитывать друзьям наиболее возмутительные отрывки. Как ни странно, наиболее близкой к правде окажется публикация в женском журнале «Спелла», так как автор больше внимания уделит костюму и внешности аврора, чем его словам, которые приведёт практически дословно.
- Почему вы не носите траур по невесте?
Высокий голос миниатюрной корреспондентки прорезал гомон, словно Diffindo. Большинство присутствующих придержало язык и перевело взгляд на несостоявшегося жениха. Тесея пробрал озноб. Он тоже оглядел себя, как будто не смотрелся в зеркало перед тем, как зайти сюда, на метафорический эшафот. Помолвочное кольцо, обнимающее безымянный палец на правой руке, тускло поблёскивало, и Скамандер стал машинально крутить его. Казалось, что снять украшение и облачиться в чёрное будет предательством по отношению к Лите, словно Тесей знал, что на самом деле любимая жива.
- Просто не было времени переодеться, - негромко произнёс он, - мы делаем всё возможное, чтобы избежать повторения ситуации. Некогда обращать внимание на тряпки.

+5

12

http://s8.uploads.ru/tdSIG.png

Дикая, лютая страна. Отчего-то ему казалось, что эта земля должна была быть пропечена солнцем, иссушена ветрами и почти безжизненна. А вместо этого его встретил шумный даже в ядрёный мороз восточный город. Крыши, пороги, земля, все было укрыто толстым саваном снега, местами подпорченного мусорными кучами и испражнениями животных. Стылый ветер, стервец, лез под кафтан, воровал тепло, словно оборванец кошель, взамен щедро обвешивая щегольские усы налетом инея и мелких сосулей. Это раздражало неимоверно. Больше нервировали только взгляды: острые, настороженные, подозрительные. Так смотрят на прокаженных. И кто? обычные магглы! Здесь все были магглами - с одинаковыми коричневыми лицами, в толстых тулупах поверх цветастых халатов, остро пахнущие кислым молоком, немытым телом, овеянные сладковатым дурманом анаши и специй. Волшебников в привычном понимании здесь не водилось, были шаманы, которые жили, как магглы, помогали магглам, и вовсе не желали таится и превозносить себя над другими. Его, Императора, Вождя революции, заставили томиться в ожидании встречи несколько дней, и никакие посылы и угрозы не изменили прискорбного факта проживания среди плебеев. Может, плохо сулили... Здесь у него не было власти, а шаман, напоминающий более всего высушенный и согбенный урюк, говорил лишь на своем тарабарском наречии. Как и все здесь. Даже посредник-толмач едва владел набором необходимых цивилизованному человеку фраз, лишний раз убеждая Императора, что лучше оставить эту глухомань сразу, как только он получит ответы.

Он выставил на низкий расписной стол артефакт-переводчик. Вещица редкая и дорогая, работала от силы час, заряжалась неделю. Определенно, ещё неделю он здесь не выдержит.

- Я ищу путь.

- Холод в сердце, огонь в голове. Зима. Война. Смерть. Ты впустишь ее в мир, но не сможешь обмануть.

Глубокий вдох, натянутая вежливостью улыбка. Терпеть. Не обращать внимания на бесполезную тарабарщину. Ему нужен доступ к великому артефакту, и он его получит.

- Я ищу путь.

- Ты ищешь орудие. Путь ты выбрал. - Изборожденное морщинами лицо так близко, смотрит незрячими глазами за грань. Ему не предложили ни чаю, ни угощений, а значит, он не гость здесь, а враг. Проклятые варвары чувствуют его силу, но он не вправе ее применить. Только не сейчас, когда артефакт так близко.

- Я ищу путь. - В голову этого странного колдуна-шамана не проникнуть, там клубятся в завораживающем танце белесая и черная дымки, смешиваются, переплетаются, как дым курительницы, как дым очистительных костров.

Шаман проваливается в себя, дёргается тощий кадык, и не ясно, жив ли он ещё, или решил отдать душу своему языческому богу прямо сейчас, мстительно лишив ответов волшебника, нуждающегося в них, как никогда. Что ему? Отправится себе на перерождение, явится деревом или котом, толку будет столько же: загадочно шуршать листвой или мяукать, велико ли дело... Но вот тщедушное тело вздрагивает, как от авады, и шаман не говоря больше ни слова, выдергивает толстую, потертую нитку из ковра, на котором сидит.

- Возьми, она укажет путь.

Его затапливает ярость, слепая, бессильная, хочется сжать куриную шейку крепкими белыми пальцами и почувствовать последний вздох старика на расстоянии вытянутой руки. Но нельзя. Он носитель волшебной крови, пусть ущербный, как и все здесь... Император со змеиной улыбкой сжимает протянутую верёвку и его безжалостно дёргает в неприветливый омут порт-шлюза.

Невысокий холм украшен лишь снегом, оставами ковыля и да иссохшим, покореженным деревом, к которому отчего-то прилажена кривая калитка вникуда. Ни охраны, ни волшебных рун, ни кровавых загадок. Холм. Дерево. Калитка. Уж не обманул ли его зловредный старик? Забросил невесть куда, а сам потешается.

Но стоило коснуться оголенного ствола, как магия откликнулась, забурлила, позвала.

- Вот она, знаменитая Дверь Тамерлана, дарующая путь. - Император любовно огладил пальцами шершавое дерево и шагнул в приоткрытую калитку.

+2

13

http://sg.uploads.ru/bQ0Ag.png
Клатчский кофе обладает даже более сильным отрезвляющим действием,
чем неожиданно полученный конверт от налогового инспектора.

Кофе, стоявший на столе Крама, уже давно и безвозвратно остыл и выпарился, раздражая глаз любого заметившего кружку грязными кругами на тонком фарфоре, что располагались один под другим с неровными интервалами - видимо иногда, после того как в очередной раз вскипятить, в смысле подогреть, заклинанием свой напиток, аврор не забывал всё же сделать глоток.

- Простите, мастер, мне неловко вас беспокоить.. - грязная кружка исчезла из поля зрения аврора, тут же сменившись новой, кофе в которой похабно аппетитно покачивался, дразня взгляд раскрасневшихся от усталости глаз, густой, плотной почти чёрной пеной, лишь немного подкрашенной и смягчённой молоком. Голос Арчибальда разошёлся от пустых стен гулом, угаснув лишь где-то под потолком. Стены, лишённые былой брони из едва ли не с полсотни разных портретов, что болгарин недавно распорядится снять и перевесить в картинную галерею, напоминали шкуру нунду, пестрея цветными пятнами тёмно-синих обоев, контрастировавших с их оставшейся выгоревшей и выцветшей, словно припыленной частью.
- Но дело, с которым я к вам пришёл - безотлагательно. - очки на носу дворецкого опасно блеснули, выдавая в его невозмутимом виде негодование, которое за последние пару лет сквиб научился прекрасно скрывать.

Данимир был готов почти взвыть, испытывая в который раз дежа вю, ведь с подобным видом и дурными новостями дворецкий появлялся в его кабинете с завидной регулярностью, как правило докладывая об очередном чрезвычайном происшествии в замке, что уже начинало напоминать своего вида рутину - что ни день, то катастрофа.
- Что, Арчи? Низзл Караджиале снова вылез в маггловскую часть замка и искусал очередного посетителя музея? - Арчибальд поджал губы, вспомнив неугомонное котообразное, именуемое им самим не иначе как "скотина мохнатая" (конечно же только тогда, когда его никто не слышал), и отрицательно покачал головой.
- Нет, мастер. Видимо... сомнительные воспитательные методы мисс Караджиале всё таки дали свои плоды, потому что лапа этого... кхм..  зверя боле не ступала в западные коридоры. И мы почти смогли устранить последствия потопа, а так же залатать водопроводные трубы, что мисс повредила заклинаниями. Боюсь, что самого низзла выманить из его укрытия всё ещё не представляется возможным.
Крам устало потёр веки, выдохнув, почувствовав как головная боль острыми иглами пронизывает его голову, словно пытаясь пришить её к изголовью потрёпанного кресла.
- Мерлина ради, только наложите Silencio, а то его злобное рычание распугает нам последних посетителей. Не хватало ещё, чтобы очередной маггловский писака настрочил книжонку про вой на болотах или очередного монстра, таящегося в развалинах. Стиратели памяти в прошлый раз обошлись нам весьма недёшево, а уж сколько взяток пришлось дать, чтобы это не всплыло в их отчётах..
Дворецкий согласно кивнул, и собрался уже продолжить, как Крам вскинул руку, прерывая.
- Я знаю. Натаниэль снова что-то учудил? Очередная его разработка оставила нас без чего? В этот раз часовни? Подвала? Хотя, вроде бы, я не слышал взрыва..
Аббот выдохнул и покачал головой, позволив двум невидимым ниточкам дёрнуть уголки его рта вверх, словно невидимый кукловод пытался сделать на его суровом, изрезанным глубокими морщинами лице, подобие улыбки с укором.
- Нет, мастер Крам. После сбрендившего вредноскопа, что чуть не пробурил нам дыру в каменной кладке пола, господин Бланко благоразумно испытывает свои творения во внутреннем дворе, под присмотром господина Баттлфилда. Мне было обещано, что подобные испытания больше не поставят под угрозу целостность вашего родового гнезда..

Данимир отмахнулся, тихо фыркнув под нос, и покачал головой.
- До первого "великого прорыва", Арчи. Затем у нашего безумного изобретателя снова отшибёт память, и прости, прощай стена, пол или витраж в столовой. Хотя после выходки Марии, витражи, возможно, единственное, что выстоит и останется от замка, учитывая количество защитных и укрепляющих заклинаний, навешанных на них...
Болгарин сделал нетерпеливо большой глоток принесённого ему кофе, позволив напитку на миг горечью и жаром сковать язык, тут же бархатистым послевкусием согревая горло, упасть в желудок, уже сутки не видавший нормальной еды.
- Так что там? В этот раз Сольвейг? Снова расплавила пол? Превысила допустимые нормы заказов на маковое молочко или снова требует с меня заказать кровь единорога?
- Не угадали, сир. - дворецкий улыбнулся, видимо начав олучать какое-то своеобразное удовольствие от тщетных попыток Данимира угадать с какими именно дурными вестями он явился на этот раз - Из министерства пришёл отказ на кровь единорога, так как её запасы начинают заканчиваться, и, цитируя господина главного целителя "Я вам её что, с себя цежу?!?". Да и посадка мандрагор и зубастой герани уже собрана, поэтому не представляет больше опасности. В этот раз смогли обойтись малой кровью, хотя вот в ветвях погибшей ядовитой тентакулы мы нашли тушку почтовой совы... - Абботт положил на стол перед Данимиром свёрток, перепачканный в бурых пятнах подсохшей птичьей крови, сургучная печать на котором уже была сломлена. - Боюсь, у меня для вас дурные вести, мастер.
Данимир почувствовал, как в животе словно зашевелился василиск, царапая всё изнутри чешуйками неприятного предчувствия, разворачивая свиток.
- Огненного краба им в задницу!!! Что значит - уплачены не все налоги?? - лицо мужчины побелело от ярости, а пульсирующая венка на виске словно выбивала ритм "суки ненасытные" на ей одной известном языке. - Нет, ты представляешь, они решили птенцов грифонов посчитать, как незадокументированную прибыль!! И требуют уплаты! До начала прошлого месяца, иначе ждите штрафа! - Крам стукнул по столешнице так, что чашка с кофе подскочила на тарелке, жалобно звякнув. - Задери меня горгулья, они меня в могилу сведут раньше любого Гриндевальда!
Аббот сокрушённо вздохнул, и вытащил из кармана мантии фляжку, щедро наливая хозяину виски в остатки кофе.
- Вы же знаете как говорят, мастер Крам, предприимчивый болгарский налоговик хуже баварского узурпатора.

+4

14

http://sd.uploads.ru/2AZ1o.png
Последнее время он ненавидел парки развлечений, его раздражал нарочитый смех, полупьяные уродцы шапито, запах горелого сахара от карамелизованных яблок и затаенная злоба и тоска в глазах экзотических зверей. Но больше всего он ненавидел зеркальный лабиринт! О, этот нехитрый аттракцион пугал его до одури, до нервной дрожи в пальцах, когда хочется одним хлестким движением разнести зеркальную клетушку в стеклянную пыль, чтобы ни один осколок не смог больше отразить пламя безумия в его глазах. Да, последнее время Кай был стойко уверен, что сходит с ума! Его сны, фантасмагорические и яркие, влекущие, безумные… они так напоминали зеркальный лабиринт без выхода, в котором блуждаешь глубокой ночью при неверном свете свечи. В каждой тени таится страх, в каждой тени живет монстр, он скалится чудовищной ухмылкой и зовет за собой, обещая ответы. Вот только ответы ему не нужны! Они еще большая ложь, путают, топят в пучине безумия. Но каждую ночь он проваливается в проклятый лабиринт, и видит в отражениях темноволосую женщину, которая отчаянно смеется, откидывая голову назад и подставляя шею – какая безвкусица и невоспитанность! – дрожащего маггловского оборванца, которого он – он, Гендель – закрывает собой от шального проклятия, собственные руки, руки-предатели, что таким привычным и ловким жестом шинкуют ветчину на залитой закатным светом кухоньке…
Кай вздрогнул и судорожно сел во влажной от пота постели. Сердце колотилось о клеть ребер, пытаясь достучаться до одурманенного разума. Эти сны, такие навязчивые, такие осязаемые, такие реальные! Ему казалось, что в его голове живет кто-то еще, кто-то, кто раньше лишь тихо скребся на задворках сознания, а сейчас пытается выбраться наружу при помощи бомбардиа. Что же это? Проклятие? Ментальное воздействие? Или как говорила Герда про одного своего пациента – раздвоение личности? Разве может быть двоим хорошо в одном теле? Особенно настолько разным? Разве мог он, наследник Генделей, прикрыть собой грязного беспризорника? Нет. Посмотрел бы безразлично и прошел мимо. Сгинет и сгинет. Таких на улице тысячи, плодятся, словно крысы, так же живут и дохнут. Прав Император, против вредителей эффективен крысиный яд.
Он бы тоже не отказался, не от яда, конечно, но от чего-то, что уничтожит подселенца в его голове. Вчера он пробовал пилюли от бессонницы, до этого полбутылки огневиски, но любые средства, что туманили сознание, лишь усиливали чужака. Кай всматривался в рисунок полога кровати сквозь неверные предрассветные сумерки, словно в складках балдахина таился ответ на вопрос, не возьмет ли тот, второй, власть в самый неподходящий момент? В скором времени намечалась серьезная операция, и он очень боялся потерять себя в самый ответственный момент, предать соратников, переметнуться на сторону врага. А вдруг это они, враги, коварные мраковцы, изводят его загадочным артефактом? В огромном доме искать незаметную вещицы можно вечность, да и не дали бы домовые эльфы проникнуть в дом постороннему. Мужчина с силой потер костяшками пальцев лоб. Нужно быть сильным, признаться во всем, отказаться от операции. Что его ждет? Казематы, легиллимент, освобождение от службы или смерть? Во сколько Армия оценит его причастность к своим секретам?
Тупая боль в основании затылка усиливалась, расползаясь по голове, как щупальца спрута. Ему нужен был черный кофе и сестра, ее присутствие всегда успокаивало Генделя. Может, она сможет вылечить его болезнь, или хотя бы законсервировать ее? А пока Герда отсутствовала по заданию Армии, ему оставалось лишь пить кофе и бороться. Мужчина не стал вызывать эльфа, лишь накинул халат и сам спустился на кухню. Не обращая внимания на переполох в царстве прислуги, он потребовал кофе, ветчину и нож. Руки, такие же, как во сне, только белее и без матового ободка кольца, держали нож и колбасу крепко и уверенно. Движения пришли откуда-то извне, точные, плавные, будто он делал так сотни раз. Кусочки получались ровные и одинаковые. Таких просто не могло быть у человека, который ни разу не утруждал себя готовкой.
- Доброе утро, Кай! Не ожидала увидеть тебя в этом месте и в этой роли!

– мужчина обернулся, встречаясь взглядом с неожиданно вернувшейся сестрой. За тонкой иронией ему почудились напряжение и тревога. А еще страх.
- Здравствуй. Насколько я помню, - «а насколько?» - ты тоже раньше не утруждала себя посещением кухни.
- Ты перепугал прислугу, мне доложили, стоило только появиться дома. – Легкий прищур холодных глаз, едва наметившиеся морщины. Ее тоже мучили тайны. Или это только казалось? – Пойдем в гостиную, я желаю получить свой кофе и завтрак в подобающей ситуации.
«Подобающая ситуация – не сумел сдержать своего безумия, получи щелчок по носу. Не пристало аристократу ошиваться на кухне и терзать себя не пристало. Делай, что должно, и будь, что будет!» Сегодня он расскажет Герде всё о своём навязчивом состоянии, они вместе найдут выход. «Да. Обязательно. Так и будет»
- Ты права, стоит отбросить ночные фантомы и жить новым днем.

+2

15

http://s5.uploads.ru/aSIp7.png

В декартову пропасть — между существованием и мыслью — кубарем летят слова, точно вчерашние клочки газет. Сложены рядом: большое и малое, ладонь и дерево, кора и кожа, живое и неживое. Бесплотная точка мечется над этим скопищем, раскинув руки, которых нет. В зудящем порыве все рвется куда-то, тянется. Отбрасывает одно и жадно схватывает другое, схватывает и держит, будто ища пометку на уголке. Ощупывает и вертит. Перебирает пальцами внимания, — инстинкт, воспламенившийся как голод, — и нанизывает как четки. Медлит. «Если не знаешь, что это — не ешь это, — тихо подсказывает эхо осязаемого присутствия. — Чтобы насытиться, нужно сперва назвать все вещи по именам».

Безумный разум — раскрытый незрячий глаз. Глядит — и не видит. Высматривает в зеркале вещей свое расчастленное отражение. Кто ты? Ищет границу между собой и ветром, между собой и пылью, между собой и архитравом неба на растрескавшихся плечах скалистых гор. Ищет — и понимает: одно и то же. Я состою из тишины, я красный ара, я лежу глубоко в земле, я прорастаю деревом, я извиваюсь, я черви в моих ладонях, я море, я вышел из моря вещей, которое  н и к о г д а  не иссякнет.

Рука — одушевленное. Ветер — одушевленное. Неодушевленное: волосы, камень, лошадь и колесо. Разница между будущим и прошлым приходит вместе с пониманием идеи двойственности: левое не равно правому, сущее — вездесущему, а целое не равно сумме составляющих его частей. Есть четыре вещи. Четыре жизни. Соединившись, они дают не четыре — но цифру пять.

Это живая математика. Как я узнаю, кто я, если единственное, что я могу — это беспомощно перечислять все то, чем я не являюсь? Я не равен тебе. Я не равен ни твоей боли, ни твоей гордыне, ни твоему полному недоумению, ни твоему упрямому желанию [нежеланию] умирать. Ирония в том, что ты человек. Ты состоишь из глупости и смерти. Однако в смерти — помимо смерти — всегда таится что-то еще.

назови мое имя назови мое имя назови мое имя назови мое имя назови мое проклятое имя назови его назови

...И тогда вошел я в ногу [в ногу твою], и вошел я в тело [в тело твое], и в день шестой в хрестоматийном акте самосотворения я воспарил и отделился от головы. Я не хотел рождаться. Мой разум был безупречно чист, а облик — совершенен, как совершенно не начертанное, не высказанное слово. Я не дышал одним воздухом с человеком — но я продумал каждую его мысль [каждую твою мысль], пережил каждое его чувство [каждое твое чувство], был каждой вещью из несметного числа вещей, какие только можно вообразить. Из бескрайнего множества вероятностей — смертей и взрывов, заговоров и проклятий, — мама, я здесь. И я собираюсь тебя убить.

+3

16

http://s9.uploads.ru/xQOji.png

- Я могу отправиться с вами, - говорил он супруге лишь потому, что очень хорошо её знал – знал, что она откажется, сколь заманчивым ни было предложение.
- Не стоит, - Тереза ласково коснулась пальцами его щеки, одарив тёплой улыбкой. – Время пролетит быстро, ты даже не успеешь заскучать.
Она всегда понимала его как никто. В какой-то момент смутный душевный порыв вытолкнул в его сознание мимолётную мысль – а не бросить ли всё и не отправиться ли с семьёй? Но мысль исчезла, даже не успев оформиться. А может, её и вовсе не было, и лишь сейчас, наедине с собой в неравной борьбе с угрызениями совести, он пытается придумать себе хоть намёк на искупление. Он помнит дословно их последний разговор, мягкое прикосновение её губ к щеке, шумные сборы и крепкие объятия детей. Если бы он мог обнять их ещё крепче, если бы он мог поцеловать её в ответ с несвойственной ему пылкостью. Но он не мог. Уже три дня все знают о его трагедии и вероятно считают его бесчувственным сухарём, чьё лицо не выражает ни боли, ни тоски, ни других признаков скорби. Кого-то это пугает, у кого-то взывает праведное осуждение, иных же восхищает. Но никому из них неведомо, какие демоны терзают жалкие остатки искалеченной души. Фридрих Хартман – воплощение трезвого рассудка - с огромным трудом берёт верх над убитым горем Дэвидом внутри себя. Он бы хотел считать его слабаком, средоточием своих недостатков и болевых точек, только он слишком умён, чтобы отрицать – Дэвид – воплощение всего самого светлого, что есть в нём.
- Не помешаю? – дверь кабинета отворяется. Фридрих не оборачивается, он узнал голос главы отдела магического транспорта Дитмара Фукса. Он не хочет ни с кем говорить, в особенности с теми, кто считает себя ему близкими. Отрешённое безразличие малознакомых людей кажется ему куда более честным, нежели напускное сочувствие.
- Нет, - отвечает он, не потому что не хочет обидеть товарища. Он пытается зацепиться за любую возможность отвлечься от попыток осознания, что произошло, и что делать дальше. Его жизнь продолжает катиться по инерции, каждое утро он совершает привычные ритуалы, приходит в привычное министерство, занимается привычными делами, общаясь с привычными людьми, которые, однако, ведут себя с ним не совсем привычно. Тупая боль, надёжно спрятанная за семью печатями окклюменции, особенно остро впивается в сердце, когда единственным собеседником остаётся он сам.
Фукс проходит неуверенно, словно был бы рад услышать другой ответ. Что-то подсказывает Фридриху, что разговор этот вряд ли ему понравится.
- Я только что был на собрании комитета, – начинает Дитмар. – Обсуждался вопрос твоего назначения на пост, - он заходится кашлем, то ли от нервов, то ли от злоупотребления табаком. Взмахом палочки Фридрих призывает стакан и наполняет водой. Фукс благодарно кивает, делает несколько жадных глотков, глубоко вздыхает и поднимает взгляд на коллегу. – Послушай, в связи с твоей... ситуацией, - выбрал слово, которое очевидно посчитал достаточно тактичным, но Хартман не меняется в лице. – Мы подумали, что будет справедливо дать тебе небольшой отпуск. Отдохнёшь, оправишься. Пока назначим старика Кайзера, ему пару лет до пенсии, как засобирается, мы сразу выдвинем твою кандидатуру, - выпаливает Фукс и вновь хватает стакан с водой.
- Если это решение продиктовано не показательной жалостью к моей персоне, а объективной оценкой квалификации и навыков герра Кайзера, - выдержав вескую паузу, отвечает Хартман.- В таком случае, разумеется. - Уголок его губ едва заметно вздрагивает в усмешке. А что, весьма остроумная шутка, не правда ли? Он откидывается на спинку стула, удивляясь своему спокойствию. Вероятно, земля не ушла у него из-под ног сейчас, только потому что уже успешно сделала это три дня назад. - Я буду очень признателен, если в вопросе моего назначения комитет будет руководствоваться исключительно фактами.
Его спокойный тон и холодный блеск глаз подействовали убедительно. Спустя два дня Фридрих Хартман вступил в должность главы Отдела тайн. Спустя десять лет многие об этом пожалели.

«Это того не стоит». – Нет, он не безумец, он в этом убеждён. Но печальный женский голос иногда звучит в голове. Он не уверен, что сейчас сможет вспомнить черты лица, но голос всё тот же. Он замирает на пороге гостиной пустого дома, в котором прошло его детство. – «Если ты сделаешь это, назад пути уже не будет», - конечно он знает, и всё же он здесь. Иногда он думает, а могут ли призраки быть привязаны не к месту, а к ныне живущему? Может ли человек просто впитать в себя бестелесную сущность простившегося с этим миром возлюбленного? Ведь она бы так и сказала, стала бы отговаривать, она бы даже имела на это право, если бы только была жива. Но её нет, верно? Этот голос, её или совести, не даёт ему до конца самого себя убедить в этом. «Он же твой отец», - очередной аргумент заставляет его сжать кулаки до побелевших костяшек. Он не впервые вступает в эту дискуссию с самим собой. «Ты ведь не сделаешь этого, Дэвид»
- Дэвида больше нет! И тебя нет! - его голос больше напоминает рык, кулак тяжело бьёт по дверному косяку. Глаза застилает пелена ярости, появляется желание что-то сломать, разбить, как в далёкие подростковые времена, когда он себе в этом не отказывал. Этот старый нарыв однажды должен был вскрыться. Её нет. Дженах и Альбирео тоже нет. А его никчёмный отец всё ещё жив и даже смеет наслаждаться этой жизнью. Кто решил, что он заслуживает жизни больше, чем Тереза? Кто вообще решил, что его жизнь чего-то стоит?
- Фридрих? - голос за спиной раздаётся как нельзя вовремя, или же напротив - смотря, с чьей стороны судить.
Это было просто, даже слишком. Известно, какое из двух убийств послужило инструментом к созданию крестража, но неизвестно, какое из них было наибольшей для того жертвой. Он бы хотел считать Дэвида слабаком, средоточием своих недостатков и болевых точек, только Хартман слишком умён, чтобы отрицать – Дэвид был воплощением всего самого светлого, что в нём было.
Наутро следующего дня, проснувшись, он уже не смог вспомнить звучания её голоса

+1

17

http://s9.uploads.ru/bDFvw.png
- Ладно, ладно, я с тобой поиграю, - пробурчала Тэсс, откидывая одеяло. Ричард забрался в постель, прижавшись ледяными ногами к ногам сестры. Тэсс ойкнула, но не отодвинулась, только плотнее подоткнула одеяло и обняла брата, пытаясь согреть. За окном бушевала великолепная северная метель: сугроб замёл входную дверь почти до середины, а в трубе слышался такой страшный вой, что даже взрослой Тэссе было не по себе.
- Но вообще-то мне кажется, что твоя игра совсем нечестная, ведь только ты знаешь правильный ответ на вопрос, на который правильного ответа быть не может по определению.
Ричард удивлённо взглянул в глаза сестре.
- Как это не может?
- Никто кроме тебя не видит, что нота ре - оранжевая! Это нельзя доказать. Ты точно так же можешь сказать, что она зелёная или серо-буро-малиновая.
- Не могу, - Ричард упрямо опустил голову, словно молодой бычок. - Потому что она - оранжевая!
Он никак не мог понять, почему Тэсс этого не видит. Почему она не чувствует, что пятница громкая, а метель за окном пахнет уксусом. Раньше он думал, что это она такая неполноценная, но доктор объяснил ему, что все люди такие и только он, Ричард, особенный. Доктор и Тэссе это объяснил, и с тех пор сестра уже не так сильно злилась. Она даже соглашалась иногда поиграть с ним в "горячо и вкусно": Ричард называл предмет или явление, а Тэсса пыталась угадать цвет или запах. Получалось у неё очень плохо, но когда она всё же угадывала, он очень радовался - может, она не совсем уж безнадёжная?
- Ладно, давай с простого начнём, - милостиво перестал дуться Ричард, устраиваясь поудобнее. - Как пахнут сны?
Он не увидел, как Тэсса закатила глаза. Для него вопрос и правда был ужасно простым, но сестра молчала. Наверно опять про себя считала до десяти смешных нюхлеров - она так делала, когда нужно было взять себя в руки и не сказать лишнего. Ричарду этот способ никогда не помогал.
- Подушками, - буркнула Тэсс. И внезапно рассмеявшись добавила. - И иногда вишнёвым вареньем. Когда кое-кто прячет кусок пирога в моей комнате.
Ричард взвизгнул, когда прохладные пальцы сестры щекотно ткнулись в рёбра.
- Я не прятал, я его тебе принёс! Я же не знал, что ты наткнёшься на него ночью локтем. Но вообще-то сны часто пахнут выпечкой, - уже серьёзнее добавил он.
Они немного помолчали. Ветер продолжал завывать в трубе, от мельтешения снежинок за окном начинала кружиться голова. Ричард отвёл взгляд, чтобы не затошнило. Свечка на тумбочке возле кровати светила ровным успокаивающим яблочным светом.
- Ладно, тогда второй вопрос. Какого цвета нота ля?
- Синяя! - абсолютно уверенно ответила Тэсс.
Ричард слегка опешил. Обычно она задумывалась, а потом всё равно говорила наугад.
- Почему - синяя? - не понял он, приподнимаясь на локте и заглядывая в глаза сестры.
- Ну, если ре - оранжевая, - пояснила Тэсса, - а нот всего семь, как и цветов в радуге, то ля получается синяя. До - красная, ре - оранжевая. И так далее.
Ричард смотрел на сестру так, словно видел её первый раз в жизни. В её словах была логика, он это видел, даже ощущал на вкус. И в этой логике не было изъяна, она была чистой как снег за окном и такой же хрустально-холодной. Нота ля - синяя. Ошибки быть не может. Впервые в жизни Ричард задумался о том, что Тэсса права - он не такой как все, с ним что-то не так. Любой человек вынужден был бы признать, что если ре - оранжевая, а нот, как и цветов в радуге семь, то ля - синяя. Ричард повернулся к сестре спиной, натягивая одеяло на голову. Ля - синяя.
В темноте под одеялом нота ля ярко звучала в голове.
Она была бессовестно сиреневой.

+3

18

http://s9.uploads.ru/j36tq.png

warning

вольное обращение с таймлайном

- Опаздываешь, – коротко замечает Том. Ни намёка на упрёк или раздражение, исключительно констатация факта, едва ли требующая какой-то конкретной реакции. Обычно Райли ставят в пару с разными компаньонами, объясняя это тем, что в их деле нельзя привязываться. Но если задание действительно хлопотное, то Харт на пути к цели непременно встречает Тома. Под хлопотами обычно понимают возможные жертвы в виде женщин, стариков и младенцев. Райли понимает, почему, но глубоко в это озеро раздумий не ныряет, это не важно. Важнее то, что за совместную работу с Томом платят вдвое, а то и втрое больше.
- Это моё последнее задание, - заявляет Том на ходу, глядя прямо перед собой.
- Почему? – бесстрастно спрашивает Харт, сам толком не понимая, радует это его или расстраивает, с одной стороны, скучать он вряд ли будет, с другой – совместные вылазки с Томом самые прибыльные.
- Появились дела поважнее, - пространно отвечает юноша, явно не желая вдаваться в подробности. Впрочем, его дело. – На прошлой неделе наведывался к одному антиквару, - резко переводит он тему, извлекая из кармана пальто какой-то свёрток и передавая его Райли. – Нашёл среди его барахла, решил прихватить. - Вообще, по инструкции запрещено присваивать что-либо из личных вещей жертв, но, зачастую наёмники следовали принципу "не пойман - не вор", и нередко обогощались за счёт краденного.
Харт в нерешительности смотрит на свёрток, но всё же принимает. Тот оказывается тяжелее, чем кажется на первый взгляд. Юноша, не сбавляя шаг, заглядывает под плотную мешковину и в свете фонаря видит отблеск металла от рукояти охотничьего ножа.
- Говорят, раны от этой штуковины невозможно исцелить никакими зельями и магией, - продолжает Том, вновь засунув руки в карманы и продолжая идти. – Но я думаю, что это чушь собачья, а твоя ржавая кухонная утварь вот-вот рассыплется.
Харт понимает, на что намекает подельник, ржавчина настолько разъела металл его обычного кухонного ножа, что на прошлом задании, перерезая горло жертве, он забрызгал кровью всю комнату. Еще несколько футов до крыльца они идут молча, и только потом порядком сбитый с толку Райли вспоминает о банальной вежливости.
- Спасибо, - произносит он не вполне внятно. Ему и раньше дарили подарки, как в приюте, так и в школе, но от Тома он ничего подобного не ожидал.
- Не за что, стучи давай, - командует напарник, что Харт послушно исполняет.
***
Революции, войны, восстания – всё это настолько радует Райли, насколько он вообще способен радоваться. На смену Гриндевальду пришёл новый идейный лидер. Ходят слухи, что мага такой силы мир ещё не знал, но Райли не внимает слухам, его интерес в другом. В смутные времена всегда много работы и много прибыли. Сколько он уже этим занимается? Лет 20? Больше? Изменилось многое – методы работы, уровень подготовки, социальный статус потенциальных жертв. Неизменно только одно – он по-прежнему не брезгует «хлопотными» заказами и всегда берёт с собой нож, подаренный некогда Томом, даже если не собирается пускать его в ход. Как талисман, приносящий удачу.
В то последнее их совместное задание хозяин дома уже ждал их. Магозоологу было, что терять, молодая красавица жена вот-вот должна была родить. Учитывая это обстоятельство, соседом маг обзавёлся весьма своеобразным - самостоятельно выведенной породой василиска. Змеюке полагалась на ужин пара подростков, и ловушка почти сработала, но в какой-то момент что-то пошло не так.
- Я думал, эта змея сожрёт тебя, - замечает Райли, складывая куски плоти молодой женщины и её супруга, превратившиеся в неравномерный фарш, в мешок с магическим расширением. Том оборачивается к напарнику, и губы его изгибаются в кривой усмешке:
- Мы нашли общий язык.

+3

19

http://s8.uploads.ru/aZd1W.png- Мне знакомо ваше лицо! – Мария оглянулась на оклик, отворачиваясь от румынских длиннорогов, которые, пяти дней от роду, ломились на водопой так, словно количество влаги в реке ограничено.  Цыганке, сохранявшей присутствие духа в обществе мамаши выводка, стоило усилий не вздрогнуть при виде въедливого чиновника из Министерства Болгарии. Он, казалось, был послан за Караджиале по пятам из прошлой жизни, настолько поросшей быльём, что будто бы и не существовавшей вовсе. Отчёты, бестолковые до того, что Мария безуспешно пыталась придать им живости; холодная крепость, павшая не в последнюю очередь из-за жадности таких вот холёных морд; непреложный обет, который подобные Власову заставили её дать - всё это осталось позади.
Верно, она всё же выудила из закромов памяти фамилию этого лощёного хмыря. Было трудновато вычленить его черты из тысяч других – мало ли их было, чисто выбритых и коротко постриженных отморозков, которым сердце в груди заменяет метроном или ещё какой бездушный артефакт. Даже в первые годы их знакомства Крам никогда не был похож на эту братию дрессированных големов: кипящий от азарта и разрывающийся от эмоций, словно драконья глотка. Они до сих пор периодически спорили до хрипа насчёт коллег, к которым болгарин по-прежнему питал тёплые чувства, несмотря на то, что бросил опасное ремесло (разведение фантастических тварей было не намного безобиднее). 
Дмитрий предсказуемо постарел, став похожим на заснувший вулкан: равнины щёк прорезали трещины морщин, виски присыпал седой пепел, на руках лавовыми потёками набухли артерии. Марию тоже, конечно, никто не принял бы за юную девушку  в том возрасте, когда они познакомились с разыскивающим улики на немецких невыразимцев протеже Вальтера Гриндевальда, но колдунья умело поддерживала свою красоту с помощью зелий. Именно поэтому, очевидно, мерзавец и узнал её: чёртова аврорская наблюдательность, которой отличался и болгарин. Вот ведь зараза, её мучило нехорошее предчувствие, когда они подъезжали к этому постоялому двору! Нужно было послушаться женской интуиции.
На Марию нацелился клюв хищной птицы, в виде которой была изготовлена трость старого лучше бы незнакомого. Караджиале с презрением отметила, что от этой тыкалки не осталось бы и стружки, попади она в пасть грифону из стаи, которой покровительствовал Крам. К сожалению, приходилось прятать связь с этими благородными животными, слишком щепетильно, по мнению цыганки, относящимися к своим побрякушкам. Даже патронус пара не использовала без острой на то нужды, однако ещё ни разу крылатые львы не оставили их в беде. 
Мария надеялась, что её встреча с Власовым – чистой воды совпадение, а не результат его выдающейся проницательности, позволившей старику выследить якобы почившего Данимира. В последнем случае будет сложно от него отделаться, а сделать это придётся. Слишком уж много сил было потрачено для того, чтобы скрыться из виду магического сообщества, осуждавшего столь возмутительный мезальянс. Похороны были настолько правдоподобными, что привлекли самого Гриндевальда, которого Караджиале, винившая диктатора в гибели Крама, чуть не убила на месте.
Наверняка Власов присутствовал на этом спектакле, настоящий смысл которого раскрылся Марии позже. Сказать, что женщина была возмущена тем, что от неё всё держали в тайне – значит погрешить против истины. Она была вне себя от ярости и чуть не отправила фальшивого мертвеца к праотцам на самом деле. В глубине души Мария была согласна, что ей было бы тяжело изобразить натуральную скорбь, знай цыганка, что шеф ещё не покинул бренный мир. Но признавать это вслух Мария, разумеется, не собиралась.
Несмотря на то, что ей самой не пришлось разыгрывать покойницу, Мария по старой разбойничьей привычке не размахивала документами на каждом углу и не называла своё имя первому встречному. Немало свидетелей могли бы сопоставить внешность её нынешнего мужа с обликом её бывшего любовника. Крам не владел Трансфигурацией в достаточной степени, чтобы постоянно поддерживать «маску», а пить оборотное зелье до конца жизни отказался, заявив, что ему хватило последствий отворотного и больше он ничего опаснее хабе рома из рук жены не возьмёт.
Словно в насмешку над теми, кто может искать его, Данимир после «перерождения» взял себе напоминавшую прежнее имя фамилию Деметер и цыганское имя Бар, означавшее в переводе то же, что и его прошлая фамилия: «камень». Мария не уставала подтрунивать, что теперь имя Крама символизирует количество выпитого за всю жизнь. Неизменно ловя сердитый взгляд, она добавляла, что лет через двадцать можно будет переименовать мужа в «Погреб». Впрочем, шутки эти были совершенно беззлобными, так как сама цыганка никогда не корчила из себя трезвенницу.
Поразмыслив, не стоит ли предупредить Крама о незваном госте, а также, не шарахнуть ли гада Confundus, Мария решила справиться собственными силами и обойтись без крайних мер. Ей очень хотелось уронить на ногу Власову чугунную драконью упряжь, которая весила не меньше, чем самый большой котёл для зельеварения в Дурмстранге, но бывшая оперативница взяла себя в руки, задействовав артистизм, которым обладала в избытке. Караджиале деланно чихнула и прикрыла лицо расписным платком.
- Такое холодное лето в этом году, - пожаловалась Мария с жутким акцентом, сделав свой голос грубым, как у трактирщицы, – вы что-то сказали, domnule*? Я не расслышала из-за кашля.
- Простите, обознался, - сконфуженно пробормотал чиновник, стремясь ретироваться, как можно быстрее. Марии было даже жаль, что он так легко купился. Найдя незначительный предлог, цыганка убедила мужа сняться с места и остановиться на другом подворье. Вечером, заметив на её шее кулон в виде луны, Крам поинтересовался, где Мария его взяла. Он не слишком настаивал на ответе, привыкший к тому, что у жены не выяснить подробностей, коль скоро она сама этого не хочет.
- Да так, - загадочно улыбнулась женщина, - у нашего народа с царицей ночи давние отношения. Вот она и подбрасывает мне безделушки время от времени. Разными способами.

* румынское обращение к мужчине, «господин».

+3

20

http://sg.uploads.ru/FOld7.png

«Дальше - только вместе» встретив Астериона вновь, она так решила, и изменить этот факт не могло ничто. Вопрос лишь в том, как далеко им отмерено «дальше». Уговорив Блэка бежать вместе с ней из Нойшванштайна, Флоренция знала - легко им не будет, спокойно - тоже.Тень некроманта своей затхлой смертоносностью простирается не менее далеко, чем тень самого Гриндевальда.

Прятаться лучше всего на виду и первое время они оставались в Германии, прислушиваясь к местным новостям и подгадывая удачный момент для рывка. План был простой - вернуть собственное имя и создать маску для Астериона. Однажды они оказались совсем близко к упырю, ночуя на одном из постоялых дворов Мюнхена. Услышав в ночи крики, Шафик выглянула из-за занавески и инстинктивно подалась назад, увидев белеющее под капюшоном лицо высокой тёмной фигуры. К счастью, это не было погоней за ними - очередной рейд на партизанов. Когда по правую руку Фридриха появилась маленькая хрупкая фигурка, Флоренция не удивилась. Она была даже рада, что Астерион смог увидеть это со стороны - равнодушие на лицах, зелёные вспышки, упавшие на землю люди. Взгляд живой Шварцвальд был таким же остановившимся, как взгляд убитых, сраженных Авадой.
-Всё хорошо, мой хороший. Ты заслуживаешь большего... Мы заслуживаем - шептала она, обнимая Астериона в темноте той комнатушки.

Реджинальд помог им взять билеты на корабль под чужими именами. Вскоре они отплыли в Америку, надеясь начать в  безопасности новую жизнь. Они сняли дом в пригороде Нью-Йорка, пусть не сразу, но перестали вздрагивать по ночам, хотя обвешивали комнаты десятками сигнальных и защитных чар. Астерион, казалось, подзабыл наставника и названную сестру. Иногда Флора помогала ему - набрасывала полог на мысли, успокаивала, если он сам этого хотел, стараясь не переступать допустимую границу, стремясь поскорее избавить от боли.

Совсем бросить практику Шафик не могла, бралась в частном порядке по рекомендации за трудные и интересные случаи. Астерион под оборотным зельем занимался тем же, порой навещая местную больницу. Тревожные слухи о происходящем в Европе гуляли и здесь - американская молодежь всё охотнее искала способы оказаться на собраниях Гриндевальда. И всё же их жизнь была прекрасна - джаз, огни вечернего Манхэттэна, потолок их спальни, трансфигурированный в звёздное небо, под которым было так сладко любить друг друга. Прошло два года. Бавария стала казаться призраком, звенящим кандалами лишь в особенно мрачные ночи. Флора осмелела настолько, что выбирала белое платье. Под их личным звёздным небом Астерион сделал ей предложение - не первый раз, но впервые она сказала «да», а не «обязательно, но пока слишком рано».

Они так никогда и не узнали, где допустили ошибку. Может быть, полгода назад, когда Флора поправила память мелкому чиновнику МАКУСА. Гриндевальд добрался до чьих-то воспоминаний, в которых они мелькнули, а значит, добрался и Фридрих. Лучше бы он их убил. В тот вечер они вдоволь нашутились на тему свадебной мантии Асти. Их домик был полон света и смеха... Пока не зазвонили сигнальные чары. Они оба схватились за палочки. Но вместо высокой бледной фигуры некроманта на дорожке появилась другая, маленькая и хрупкая. Рядом с ней был незнакомец - чуть выше ростом, молодой, светловолосый.
-Ну и дыра, Астерион - крикнула Доротея насмешливо, а потом взмахнула палочкой, атакуя защиту дома. Какие-то заклинания она знала, потому что знала Асти, какие-то держались довольно долго, но они с Блэком давно отвыкли от боевого режима, а Шварцвальд была похожа на обезумевшую охотничью собаку, сунувшую голову в нору дичи.
-Убьешь девку - и докажешь своё право присоединиться к нам. Блэк мой - спутник Доротеи решительно шагнул к двери. Флора попыталась остановить его ментально... Ничего. Блок, какой она встречала лишь однажды. Дальнейшее произошло слишком стремительно. Блондин метнул в Флору круциатус. Падая, она сквозь пелену боли увидела зелёный луч, настигающий нападающего из палочки Астериона. И услышала громкий смех, доносящийся сквозь дымку боли:
-Фридриху это понравится - Шварцвальд аппарировала, не пожелав драться. Когда Шафик встала на колени, то увидела Блэка, сидящего возле тела блондина. В руках Асти было удостоверение работника МАКУСА:
-Оскольд Беккер - потрясенно прочитал он.

Сейчас темнота последовавших дней рассеивается. Флора никогда не интересовалась сыном, всю жизнь опасаясь взглянуть его в лицо, а наконец взглянув, не увидела ничего страшного... Лишь саму себя, совершающую всё те же ошибки. Только ему оказалось некому помочь. Уже неважно, как Оскольд узнал правду, но он хотел наказать немагов, из-за которых оказался недостаточно хорош для родной матери. Не удивительно, что влезть ему в голову отправили Доротею, отравленную тем же ядом. Всё это уже неважно, потому что Флоренция чувствовала себя не лучше тех лесорубов, сломавших чужую невинную жизнь. Он окончил факультет Вампус и был врождённым окклюментом. На хорошем счету у многочисленных друзей, недавно блистательно начавший службу... Выпалив всё это, Матильда захлопнула перед ней дверь и разрыдалась. Флора никогда не думала, что сама окажется среди пациентов там, где начинала свои первые ментальные опыты. Что снова окажется в темнице собственного разума, как после тех событий в далёком 1910... Иногда она говорит с Астерионом, он один умеет заставить забрезжить свет. Он всё ещё показывает ей каталоги платьев, уже полгода, и как только ей станет лучше, они поженятся. Вот только он одержим желанием поквитаться с названной сестрой, а Флоре кажется, что это будет неправильно. Не потому, что ей жаль Доротею... Просто тьма Хартманна такова. Она следует за тобой всюду, и если ты не успеешь отвести взгляд или протянешь руку в ответ... Именно поэтому Асти убил. Мог оглушить, трансфигурировать, вывести из строя иначе. Но рядом была Шварцвальд и тьма некроманта позвала его, разбудила другого Блэка. Нужно сказать об этом Астериону прежде, чем он совершит ещё что-то непоправимое. Флора надеется, что скоро у неё появятся силы.

+1

21

http://s9.uploads.ru/a49LF.png

Когда б вы знали, из какого сора ©
Нераскрытая загадка была для одержимого изобретательским зудом артефактора, словно красная тряпка для быка с родной арены. В отличие от большинства, Бланко было известно, что данный предмет носит изящное название «мулета». Таким словечком было не грех блеснуть перед очередной красавицей, поражая её не только своей дивной красой, но и недюжинным интеллектом, который «is a new sexy» (как утверждал знакомый американский детектив, в умственных способностях которого никто бы не усомнился).
Не было такого приёма обольщения, который Натаниэль не подтвердил бы на практике. Не было такой девицы, которая, испытав на себе весь арсенал обаяния испанского повесы, не пала бы в его постель. Загвоздка заключалась в другом. Количество очарованных им женских особей росло, как и количество работы в государственной организации, в которую гриндилоу дёрнул его вступить. «Всегда ты, сынок, вступишь куда-нибудь, - обронил отец однажды на эту тему, – вчера в коровью лепёшку, сегодня в этот самый МРАК». Для того, чтобы успеть везде, приходилось частенько пользоваться волшебными способами передвижения. И вот тут-то перед Бланко замаячил кошмар наяву.
Чем бы Натаниэль ни пользовался – трансфигурацией, порталом или каминной сетью, - перед ним вставало некое затруднение или, если обходиться без эвфемизмов, не вставало. Это было крайне прискорбное недоразумение, потому что неприступность своей пассии Бланко ещё мог пережить, а вот собственное бессилие – нет. Тореадору без шпаги нечего делать на корриде. Несколько часов после перемещения Натаниэлю приходилось водить объект своей страсти по улицам города, на концерты или в парки, дожидаясь, пока чувствительный организм, наконец, вспомнит, что он принадлежит мужчине. Во-первых, это приводило к лишним тратам материальных средств, которые можно было бы сэкономить, приступай Бланко сразу к делу. Во-вторых, несмотря на то, что Натаниэль ни разу не был уличён в своём недомогании, оно наносило нешуточный удар по самолюбию мужчины, гордившегося репутацией героя-любовника.
Пойти с данной проблемой к знакомому колдомедику было бы логичнее всего. Но это значило бы поставить под удар свою славу, которая бежала впереди Бланко, не говоря уже о том, что самым близким колдомедиком для Натаниэля была Сольвейг Хайланд, нежные чувства к которой он ещё не растерял до конца. Пусть его и звали за глаза и в лицо бесстыдником, рассказывать бывшей даме сердца об осложнениях столь интимного характера Натаниэлю было неловко. К тому же, Бланко не был уверен, является ли единственным на белом свете мужчиной, столкнувшимся с подобным препятствием. Едва ли чопорные маги-аристократы проводили исследования столь неблагопристойных явлений. Наверняка ни один из пациентов не пришёл с такими жалобами в больницу в больницу Святого Мунго или подобную ей, так что перерывать книги в поисках нужного зелья без толку. 
Приходилось признать, что сию задачу следует решать самому. Отбросив объемный ворох первоначальных идей, Бланко, не испытывающий проблем с чувством собственного достоинства, пришёл к выводу, что вместо того, чтобы искать изъян в себе самом, стоит отказаться от устаревших методов перевозки («устаревшим» в понимании юного кулибина считалось всё, что изобретено раньше ХХ века) и поискать новый. Можно было, конечно, объезжать свой густонаселённый гарем на гранианце, птице-гром или метле, но Бланко уже привык к заокеанским командировкам, для которых вышеперечисленный транспорт не подходил.
Бланко тщательно изучил маггловские открытия последних лет, включая лифты, необходимые для высотных зданий, которые вырастали во всех стремительно развивающихся мегаполисах, словно бобовые стебли. В Британском Министерстве Магии были установлены похожие, причём их принцип действия практически ничем не отличался от оригинального. Для Натаниэля не было сюрпризом, что никто не догадался мыслить более широко, вознамерившись доставлять пассажиров не с одного этажа на другой, а из одной точки пространства в другую по всему земному шару, была бы нужная шахта и кнопка вызова.
Гениальный конструктор с головой ушёл в разработку своего детища, закрывшись в лаборатории и покинув всех наперсниц, ради которых и старался. Его азарт достиг масштабов целеустремлённости дементора, летящего на запах чужих эмоций. К счастью, полтергейст ещё не обитал в болгарской крепости, так что некому было разбрасывать стопки чертежей, раскачивать черновые модели и разливать экспериментальные составы топлива. Шаг за шагом шедевр инженерной мысли обретал плоть, точно чудовище Франкенштейна. Натаниэля ничуть не стесняла низменность его отправных помыслов, не вяжущаяся с нарастающей грандиозностью проекта.
Давно уже смирился он с тем, что монументальный замысел, превратившийся из пикси в громамонта, не удастся осуществить на личные сбережения. Ловелас вынужден был придумать более уважительную причину для того, чтобы просить шефа о финансировании. После презентации открытия Крам, по обыкновению невозмутимый, словно окружавшие его убежище утёсы, не мог сдержать восторга.
- И как тебе только пришла в голову такая идея?! – воскликнул он, предвкушая перспективу связать между собой важнейшие аванпосты организации, для которой эффективная коммуникация была одной из первоочередной задач.
Протестировать устройство, способное переносить волшебника за многие мили в мгновение ока, изобретатель вызвался, разумеется, первым. Вернувшись через несколько часов, запыхавшийся, но довольный, он возвестил «Работает!»,  имея в виду совсем не тот прибор, о котором думали коллеги.

+2

22

http://sd.uploads.ru/D95a7.png

В семействе Гринграсс прорицания никогда не считались даром. Проклятием - вполне. Вся жизнь Пандоры не смогла её убедить в обратном. Она не смогла изменить ничего из того, что предрекла. В чём же, в таком случае, смысл подобной способности? Знание трагичного будущего не даёт подсказок о том, как его изменить, зато годится для того, чтобы постепенно переквалифицироваться в постояльца Мунго.
Пожалуй, именно неспособность повлиять на Вирд - тот узел неизбежности, к которому приведёт любая из дорог, причинял волшебнице больше всего дискомфорта. Если бы она была более эмоциональной, то смогла бы назвать это чувство болью. Но для нынешней Пандоры Мантер боли уже не существовало, лишь дискомфорт, словно игла, застрявшая в новой тесной туфельке, которую невозможно снять и остаётся только медленно истекать кровью с застывшей на губах вымученной улыбкой.

С годами Пандоре всё лучше удавалось делать вид, что способность к прорицаниям умерла в ней вместе с неродившимся ребёнком. Она занималась дипломатической активностью, встречалась с нужными людьми, держалась избранного курса и помогала общему делу многих чистокровных магов, сплочённых идеями Гриндевальда. Она практически нашла себя в этом.
К чему видеть будущее, если можно просто идти за кем-то, в кого веришь?
Но проклятие тем и страшно, что не позволяет о себе забыть, может лишь дать короткую передышку.

Предсказание, которым Гриндевальд потряс многих на кладбище Пер-Лашез, засело в умах волшебников, однако далеко не всех вдохновило к активным действиям. Слухи, сплетни, шепотки разносились по магическому миру. Кто-то верил в ужасы, подсмотренные Геллертом за завесой будущего, но слишком многие сомневались. В своих кулуарах чистокровные частенько поговаривали о том, что устроенное Гриндевальдом шоу - фарс, рассчитанный на недалёких и ведомых простаков.
Пандора же верила. Долгое время она безоговорочно и искренне верила в те картины, которые продемонстрировал величайший из волшебников. Но, к сожалению, настал тот момент, когда вера сменилась знанием.

Сначала картины войны, коей суждено прогреметь через десятилетие, стали являться Мантер во снах.
Это были жуткие сны, полные животного ужаса, криков и смертей.
Решение отказаться от сна в такой ситуации показалось естественным и разумным.
Зелья, амулеты, настойки. Пандора перепробовала всё, довела себя до истощения и тогда осознала - когда предсказание будущего решит влиться в неё в следующий раз, оно не будет ждать, пока она сомкнёт глаза.

Не пытавшаяся никогда научиться управлять тем даром, что передался ей с кровью матери, теперь Мантер стояла перед выбором. Она могла позволить видению будущего пронестись в безмолвии той клетки, в которой сама себя заперла, но могла впервые в жизни поступить иначе и использовать своё проклятие, чтобы сделать сильнее того, за кем отправилась в долгий, полный борьбы путь.
Пандора выбрала второе.

Международная конференция магов - столпотворение лучших представителей элиты магического мира. Исследователи, политики, самые влиятельные волшебники современности. Все они осуждали действия Гриндевальда вслух, но так ли уверены они были в его неправоте, оставаясь наедине с собой?
Пандора никогда не умела контролировать то, где, когда и при каких условиях неоспоримая истина прольётся из её уст. Однако ж, обретя цель, она обрела и уверенность.

Её предсказание не было таким эффектным и визуально окрашенным, каким представил своё Гриндевальд. Её предсказание не рисовало картин страшных взрывов и небывалого оружия.
Этим вечером устами Пандоры Мантер говорила сама Смерть. Она была бесстрастна и лаконична в своём призыве. Она обещала всем собравшимся скорый танец в её ледяных объятьях. Сегодня она отняла у них самое ценное - надежду.

+1

23

http://s3.uploads.ru/PQwkH.png

Отрава пикирующего злыдня не затронула памяти. Видимо, жало мерзкой твари не успело проникнуть слишком глубоко в мозг, поэтому яд куролесил в области непосредственного восприятия, подменяя одни образы другими и заставляя свою жертву блуждать в трёх соснах. Пострадавшему, например, казалось, что он ступает по шевелящимся спинкам крыс, а не по шерстяному ковру. Обыкновенные кирпичные стены были будто бы сложены из черепов. Огонь, который спокойно плясал себе в камине, вырывался наружу, объяв всё вокруг.
Со дна подсознания всплывали глубинные страхи, выискивая себе место в настоящем. Хотя, кроме визуальных образов, аврора не мучила реальная боль от ожогов или укусов, а запах тлена не раздражал ноздри, ему всё же сложно было ориентироваться в пространстве, где нельзя было доверять своим глазам, так что я могла понять, почему он всё же решил обратиться ко мне за помощью. Две недели Крам пытался справиться с наваждением самостоятельно и долго колебался, прежде, чем согласился на предложение (больше похожее на принуждение) моего мужа дать вмешаться профессиональному легилименту. Я могла понять, почему он так тянул с этим решением.
Когда Дирк попытался нас познакомить, оказалось, что нам неизвестны лишь имена друг друга, но не лица. С тех пор нам так и не представилась возможность обсудить дела давно минувших дней. Во время войны люди часто теряют из виду близких и друзей, а годы перемалывают и более проверенные чувства, чем связывали нас. В ту пору всё было так смутно и неопределённо. Я не была уверена даже в том, что он жив. Наверняка и он задавался не одним вопросом, связанным со мной. Множество слов остались недосказанными: не самая лучшая почва для установления доверительных отношений между пациентом и тем, который пытается его вылечить.
К тому же, я редко использовала свой дар в медицинских целях и сомневалась, что справлюсь. Проблемы такого рода довольно специфические и требуют определённой подготовки. Мне пришлось прочесть немало литературы, чтобы почувствовать себя во всеоружии, но не смотря на это, по моему мнению, любой опытный в данной области колдомедик справился бы лучше. Жаль, одна загвоздка – подозрительный Крам не доверился бы штатному «коновалу», как он отзывался об их братии. Если бы Дирк не был так убеждён в том, что задача мне по плечу, я бы отказалась без лишних раздумий.
Обсуждая будущую операцию, я шутливо поинтересовалась, не боится ли муж оставлять меня наедине с мужчиной, который когда-то был в меня влюблён. Упрямый Вагнер ответил, что доверяет нам обоим в равной степени, чтобы не ожидать от нас неприятных сюрпризов, плюс ему доподлинно известно, что сейчас сердце друга занято другой женщиной. Обнимая меня, Дирк напомнил, что никогда и никого не хотел удерживать рядом силой («кроме тех, на кого выдали ордер на арест», - с улыбкой добавил он).
Вняв доводам Дирка, я согласилась на эксперимент, пообещав сделать всё, что в моих силах. Нужно было пройти вместе с Мирьо по лабиринту ужасов и вывести наружу, словно мать – потерявшегося испуганного ребёнка. При мысли об этом по коже бежали мурашки. Я повторяла себе, что являюсь не зря сотрудником отдела магического правопорядка, но не хотелось думать, что может привести в панику бывалого боевого мага. Во время вооружённых конфликтов Крам навидался всякого, - я знала это по его прошлым рассказам, - так что его память должна была представлять собой неиссякаемый источник разнообразных кошмаров. Главное – не забывать, что любые монстры и бедствия – лишь миражи воспалённого рассудка.
Мирьо признавался, что никогда не был силён в окклюменции, которой в обязательном порядке учат авроров. Это облегчало мне работу. В любом, даже самом неподготовленном, сознании есть барьеры, которые нужно преодолеть, чтобы проникнуть внутрь, но тяжело их разрушить, если человек поднаторел в искусстве закрывать свой мозг от чужой нейро-атаки. Несмотря на то, что мой визит был одобрен хозяином, технически он всё равно считался чужеродным вмешательством в естественную структуру психики. Больше всего я боялась навредить, усугубив ситуацию. Осторожно я приступила к делу, взяв Мирьо за руку.
- Я здесь, - произнесла я, давая ему точку опоры, - это будет долгий путь, но я не сдамся. Мы вместе преодолеем это испытание.   
Легко взмахнуть палочкой и обронить «Finite Incantatem», снимая проклятие, но большинство тёмных магических воздействий не поддаётся столь простому колдовству. Я распутывала узор нитей-мыслей, ослабляя узлы кошачьей колыбельки, в которую они связались – словно Арахна, возомнившая себя ткачихой лучшей, чем Афина. Я собирала воедино разрозненные страницы книги сознания, - словно слепой Гомер, наизусть рассказывающий свои бессмертные поэмы. Я указывала путь в хитросплетениях коридоров, которые вели из одного воспоминания в другое, словно древняя царевна моего народа – герою, осуждённому на смерть от копыт минотавра. Я упорядочивала галерею картин души, которые были вырваны из своих рам, - словно художники фресок, стёртых извержением Везувия со стен Геркуланума.  Я творила всё это одновременно – ведь в этом и заключается искусство легилименции: видеть внутренний мир человека  во всём его многообразии и единстве.

+3

24

http://sd.uploads.ru/hQjHq.png

Только сила привычки помогла Альфреду добраться до дома; он хлопнул дверью и, шатаясь в пьяном оцепенении пораженного горем человека, двинулся по комнатам. Комнаты были пусты. Воротник рубашки сжимал горло, подобно висельной петле, и одеревеневшими пальцами Альфред безуспешно расстегивал верхние пуговицы. Не справившись, он просто рванул ворот, и пуговицы хлынули в стороны, словно жемчужины с разорванного ожерелья — или слёзы из глаз.
Но слёз тоже не было.
Он рухнул на диван и закрыл глаза рукой; на костяшках ещё не высохла кровь, но Альфред не осознавал саднящей боли, как не осознавал произошедшего с ним несчастья. Так муха, бьющаяся в оконное стекло, не может увидеть всей картины, не способна заметить раскрытую форточку — единственный выход на волю. Но, в отличие от этой мухи, у Альфреда выхода не было. Куда ему бежать? Отправиться в Аризону, появиться на пороге родительского дома со всей той безусловной виной и тяжестью преступления? Превратить Милларда в сообщника? Альфред бы не посмел взглянуть брату в глаза, коснуться его протянутой руки — на всём, к чему он теперь прикоснётся, останется кровавый след.
Муха продолжала биться в оконное стекло. Раз, два, три, четыре… Стон Альфреда исходил из пределов, за которые человеку не дано заглянуть — это чей-то чужой голос. Это не он. Это кто-то посторонний занял его место там, на ступенях банка «Гринготтс», когда он наносил один за другим удары, ломая кости. Но как же приятно было…
Альфред страшился признаться самому себе, что ему понравилось убивать этого человека. Что на несколько минут боль потери ослабла, а проклятая костяная рука отпустила сердце, позволило наполниться кровью и забиться вновь. Раз, два, три, четыре… В той красной пелене, которую он впустил в свой разум, было столь легко забыться. Уступить место этому чужому человеку, который только по стечению обстоятельств выглядел и мыслил как Альфред Батлфилд.
Ни горечи, ни боли, только замахивайся шире и бей сильнее.
Две тени молча глядели на него из угла — мрачные, будто сотканные из полуночных кошмаров и угрюмости. Игнорировать их было бы проще, если бы они не разговаривали.
— Ты сошел с ума, заявившись сюда. Нужно бежать скорее.
— У меня есть связи в Японии. Сможешь залечь там на дно.
Альфред убрал руку от лица и взглянул на них красными, воспалёнными глазами. Ему стоило разрыдаться, определённо стоило. Но страдание его было слишком велико, чтобы найти столь простое утешение — в слезах. За постигшей его катастрофой он видел руку судьбы. А от судьбы не сбежать — и нет такого дна, которого она не достигнет.
— Кто меня видел? — хрипло спросил Альфред голосом, совсем ему не принадлежащим.
— Все. То, что ты сделал… Поверь, друг, «Авада кедавра» стала для него милосердием.
Милосердие. Слово, которого Альфред больше не услышит. Там, где он окажется, милосердия нет.
— Я никуда не пойду.
— Глупости! Думаешь, она бы хотела… — Крам уже сделал несколько шагов по направлению к нему, но так и замер на месте, остановленный взглядом Альфреда.
Такими взглядами разрушают дружбу.
— Тебя ждет Азкабан, безумец. Ты сгниёшь там.
— Пошли прочь!
И Альфред снова остался один.
Чего бы она хотела? Она бы хотела жить. Снова побывать с ним в Аризоне. Странно, но Альфред совсем не мог вспомнить, где осталось ее тело. Только сумбур погони — крутящую тяжесть десятка аппараций подряд, серые гранитные ступени и удары, удары, удары, один, два, три, четыре…
Муха билась в окно.
Тёмное тело, распластавшееся у него в ногах. Чёрное на белом, красное на сером. Месиво вместо лица — и всё-таки где-то там ещё теплилась жизнь. Ей же и в этом было отказано.
Альфред очень хорошо помнил, как достал палочку. Помнил голубую вспышку и страшные крики вокруг. Помнил, как аппарировал прочь. А как добрался до этого дивана, совсем не помнил. Верно, его довела сила привычки.
Один, два, три, четыре. Муха бьется в оконное стекло. Муха не видит открытой форточки, потому что форточка закрыта. Некуда бежать, незачем спасаться. Ему и не нужно спасение — только искупление. Не за то тело, которое он оставил на ступенях банка «Гринготтс» — за то, которое бросил и не мог вспомнить, где.
А ещё ему нужно забвение — всё, на что он может рассчитывать. И там, куда Альфред направляется, забвения в избытке.
Один, два, три, четыре — а потом просто грохот. И «Ступефай», и свет в лицо, и какие-то почти знакомые, но чужие лица.
Альфред хочет засмеяться, и в глубине его нарастает, подобно приближающемуся поезду, этот чудовищный, нечеловеческий смех. Но лицо его неподвижно, глаза его неподвижны, губы его не смеют скривиться. Слух — единственное чувство, ещё не оставившее его. И сквозь спасительную вату накрывающего обморока он, бывший герой МАКУСа, бывший аналитик МРАК, бывший муж, брат, сын, любовник — он слышит, совсем не понимая значения этих слов:
— Альфред Батлфилд, вы обвиняетесь в применении непростительного заклятия и убийстве Астериона Блэка. Вас ждет пожизненное заключение в Азкабане.

+2

25

http://s8.uploads.ru/UfdP1.png

— Делжите нашу визитку, — Фокс вытащил из кармана сложенный лист бумаги, на котором красовались солнышко, кошка и лис, искусно выполненные цветными карандашами. – Эф, О, Экс, - произнес он по буквам для пущего эффекта. – Это название детективной компании и мое имя. Когда-то у нас будет вывеска над двелью. Обязательно латунная!
- Ммм, косечка, - промурлыкала Аланис, заглядывая через плечо Развана, - как кррррасиво! А вы парррни, “р” до сих поррр не выговаррриваете? Позорррисе!
- Я поплошу вас не длазниться, юная мисс, - нахмурился вампир. – И давайте пелейдем к действительно важным воплосам. Почему я солнышко?
- Так стлашнее, - заверил Фокс.
Взгляд его был устремлен к неведомому далекому будущему, в котором они втроем работают над сложными делами, распутывают загадки века и помогают волшебному миру. За умеренную плату, естественно. Там, в этой прекрасной дали в их детективную компанию будут попадать не через дверь, а через камин, как тот толстый магловский дядька с мешком. Рабочие кабинеты будут завалены всякими вкусностями и диковинными предметами, столы будут ломиться от печенья, тыквенных пирожков, всякой рыбки для Аланис и той гадостной дряни, которую пьет Разван.
Возможно, в будущем они расширятся и в компанию вступит девчонка из соседнего дома – Хейла. Пока она была самой высокой из них и могла пригодиться для таких важных заданий, как достать что-то с верхней полки или запугать шестилеток из темного переулка. Вообще-то, Фокс даже начал набрасывать макет новой визитки, в которой будет еще и цветочек, но пока не был готов демонстрировать его в компании.
- Так, а тепель к делу! – внезапно и очень серьезно произнес Фокс. - Мама испекла пилоги с потлохами...
- Фу, - отозвалась Аланис, по-кошачьи зализывающая царапину на локте.
Фокс тут же взял ее гибкость себе на заметку для будущих нужд компании.
- А я бы поплобовал, - грустно вздохнул Разван, незаметно подкравшийся к Фоксу сзади и голодно поглядывающий на его шею, от чего детектив вскрикнул, откашлялся и попросил:
- Никогда так не делай больше, плипаси это для шестилеток.
- Плости... Я посталаюсь.
- Значит пилоги с потлохами Лазвану.
- Ням, – вампир облизал губы, обнажая клыки.
- А нам пилоги с вишней!
- С висней!
- Но они на велхней полке, - “тут бы плигодилась Хейла”.
- Не вопррррос. Здите!
Аланис грациозно вскочила с кресла и вихрем понеслась на кухню. Спустя минуту компания услышала грохот. То были звуки падающих кастрюль, шорох рассыпающихся круп и Мерлин разберет что еще. А, когда оба оказались на кухне, взору их предстала перепачканная мукой Аланис с тарелкой вишневых пирогов в руках.
- Ты оставила следы муки на полу, - заметил Фокс.
- Ой, тоцьно...
Это недоразумение заставило компанию задуматься.
- Давайте лазбласаем муку по всему полу, чтобы нельзя было вычислить ее по следам, - наконец предложил Разван.
Фокс нахмурился, пожевал нижнюю губу, прикинул все “за” и “против”,  а затем заключил:
- Это же гениально! Давайте быстло, потом еще нужно выяснить, почему во дволе Снэйлзов нет ни одной улиточки.

Громкий стук заставил Освина Фокса проснуться и резко поднять голову со стола. Он все еще находился в своем детективном агентстве с латунной вывеской снаружи, а через камин ломился очередной клиент.
Освин ругнулся и почесал щетину.
- Ты чего? – спросила Аланис, чистившая свой черный костюм.
- Сон странный приснился, жуть.
- На вот, - девушка поставила перед начальником рюмку рома со специями, - от сглаза помогает.

+5


Вы здесь » Fantastic Beasts: Obscurial » Дуэльный клуб » ❖ Through the Looking-Glass. Работы участников.