Добро пожаловать на игру "Fantastic Beasts: Obscurial".

Действие игры происходит в континентальной Европе и в игре сейчас сентябрь-октябрь 1927 года.

Бавария пала под натиском Гриндевальда. Для противостояния его армии создаётся МРАК - Международная Разведывательная Аврорская Коалиция. Её передовому отряду необходимо помешать намерениям Геллерта захватить Дары Смерти. Один из даров хранится в Хогвартсе, другим владеет Грегорович, а третий по воле случая оказывается в руках Ньюта Скамандера.
ARCHIBALD ABBOTT
77 лет, дворецкий.
Сквиб, секретарь МРАК
светлая сторона
- Сделай мне кофе, - бросает министр магии Болгарии, врываясь в мой кабинет и швыряя тебе на руки пальто.
- Я ещё не договорил с мистером Эбботом, господин министр. Не соизволите ли вы попить кофе в приёмной, пока мы закончим нашу беседу?


ПОСМОТРЕТЬ ЗАЯВКУ

miriam doherty
28, герболог исследователь
чистокровная
нейтралитет/МРАК
...ты выращивала в своей же спальне невиданные растения разных видов, помимо этого всерьез занявшись магическими шутками, не раз ставя всю школу на уши. То потому что ты вырастила дьявольские силки под своей кроватью, то потому что заколдовала все перья в Хогвартсе писать исключительно "мы идиоты" на пергаменте. Так или иначе, отработав не одну сотню наказаний, ты выпустилась из Хогвартса и прямо в мир.


ПОСМОТРЕТЬ ЗАЯВКУ

nicolas flamel
600+, учёный алхимик
чистокровный
нейтралитет
О Николасе Фламеле почти ничего не известно, а значит, остаётся простор для фантазии. Каким будет ваш Фламель: спокойным или темпераментным, домоседом или авантюристом, весельчаком или молчуном - всё это на ваш выбор.


ПОСМОТРЕТЬ ЗАЯВКУ

clive buchanan
старше 35 лет, целитель
чистокровный (сын сквиба)
сопротивление в Баварии
То, что я виртуозно накладываю магловские швы на раны и не гнушаюсь идти на открытые оперативные вмешательства - твоя заслуга.
То, что во мне нет ненависти к маглам после смерти отца от их рук - тоже твоя заслуга.
Пить огневиски меня тоже научил ты, хотя не так гордишься этим, как первыми двумя пунктами.


ПОСМОТРЕТЬ ЗАЯВКУ

gerald shafiq
28, предприниматель
чистокровный
рыцарь армии Гриндевальда
Ты слывёшь обходительным и обаятельным, но редко кто разглядит за дурашливой улыбкой драконий оскал.
В действительности, ты запросто откусишь руку (а то и вовсе голову), любому, кто захочет пересчитать твои богатства и клыки.


ПОСМОТРЕТЬ ЗАЯВКУ

Fantastic Beasts: Obscurial

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Fantastic Beasts: Obscurial » Дуэльный клуб » ❖ All you need is love. Работы участников.


❖ All you need is love. Работы участников.

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Здесь будут выложены работы участников конкурса

0

2

❖ Solveig Heiland & Friedrich Hartmann ❖

Сольвейг Хайланд шестнадцать и она правильная девочка, про таких не пускают грязных слухов, с таким дружат, такими гордятся родители. Сольвейг мечтает быть колдомедиком и спасать жизни. Второе в этом перечне – главное.

Фридрих Хартманн глядит на неё холодно, вызывает с места, подмечает силу, что прячется за нежной обложкой. Фридриху лет столько, что Сольвейг хватит на несколько повторов собственной.

- Фройляйн Хайланд, - от слов веет морозом, впивается мелкими снежинками, оседает в темных волосах и распахнутых глазах.

- Герр Хартманн, - в интонациях крадется наивно-детская попытка скрыть трепетный страх перед волшебником, про которого ходят такие слухи.

Он заставляет её отрабатывать защиту до тех пор, пока Хайланд не сбивается дыхание. Щеки покрываются красноватыми пятнами, голова гудит от раздражения.

Хайланд не нравится, как этот учитель обращается с ней. И ещё сильнее ей не нравится, как он обращается с другими ребятами – она ведь все ещё мечтает спасать и оберегать.

Хартманну не нравится её сострадание, что заполняет его аудиторию запахом полевых цветов, стоит Сольвейг явиться на занятие. Ему хочется вытравить это, выжечь его источник. Поэтому он вызывает отвечать её подружку и закидывает боевыми заклинаниями до тех пор, пока девчонка не падает на пол, сплевывая кровь из рассеченной губы. Он не глядит, как ученица упорно поднимается и снова занимает стойку.

Он смотрит прямо на Сольвейг Хайланд.

Видит, как чуть подрагивает её губа. Чувствует, как пружина уязвленного чувства справедливости в ей грозится лопнуть. Не глядя, сметает свою, смешно сказать, противницу с ног.

Дзынь.

Он своего добивается.

Хайланд громко требует прекратить.

Фридрих задыхается полевыми цветами.

ХХХ

Сольвейг Хайланд тридцать и её сердце изничтожено магией и событиями её жизни. Она, как и мечтала, стала колдомедиком. Но война наложила свой отпечаток на стремление всех спасти, заляпала руки Соль кровью, от которой ей теперь уже не отмыться.

Она уже не уверена, во что верит, но продолжает поднимать палочку, словно бы в этом найдется столь желанный смысл.

И когда Фридрих приходит в первый раз, она огрызается. Отказывается. Ограждается, кутаясь в свои устои от могильного холода, который приносит за собой Хартманн. Она все ещё говорит, что ненавидит таких, как он. Что его ненавидит.

За жестокость. Бесчеловечность. Чрезмерную рациональность. И за огромную черную дыру вместо души, что заволакивает её попытки верить в прошлое седой дымкой и заполняет запахом не кончающейся грозы.

Когда Фридрих приходит во второй раз, сомнения, в ней посеянные его твердой рукой, прорастают. Он любуется проделанной работой. Удовлетворенно чувствует, как ненавидимый им аромат полевых цветов её сострадания затихает, перебитый запахом багровых роз и белых лилий её отчаяния. Он вдыхает этот коктейль полной грудью и криво усмехается.

Хайланд смотрит на него, соглашается.

И теряет саму себя во всепоглощающем запахе леденящего дождя в грозу.

ХХХ

Сольвейг Хайланд тридцать пять и она перекроенная девочка, про таких пускают слухи, таких боятся, про таких забывают семьи.

Сольвейг отпустила свои мечты и больше не спасает жизни, если только не свою и не Учителя.

Она поднимает палочку и спускает на своих врагов убивающие.

Фридрих неожиданно нежно перебирает её волосы.

- Мои пташки выяснили, где их лучший аналитик будет встречаться со своим знакомым. Тебе нужно будет лишь оказаться в нужном месте и убить, - шепчет он.

Хайланд послушно кивает и устраивается у Фридриха на груди.

Они закрывают глаза.

И никто не замечает, как в их грозу, розы и лилии одинокая слеза приносит слабеньким отзвуком горький запах цветочного поля.

+2

3

❖ Dorothea Schwarzwald & Arthur Sullivan ❖

В косых, канареечно-оранжевых лучах солнца, падающих в пыльные окна палаты, она кажется актрисой, примерившей карнавальный костюм: так похожа на Софи, что это вызывает оторопь у Артура всякий раз, когда она пересекает порог палаты с ежедневным обходом. Его рассеянный разум лишь через несколько секунд улавливает отличия, словно фокусник, нащупавший наконец какие карты в его колоде крапленые. Но сходство прельщает, а различия не позволяют привыкнуть, воспринимать появление фройляйн Шварцвальд как нечто само собой разумеющееся.
- Доброе утро, герр Салливан,- она пересекает его маленькую палату и солнечные лучи разбиваются об острые скулы, хрупкие плечи под маскарадной зеленью форменной мантии и скользят лентой по собранным в тугую косу темных волосах,- Как самочувствие? Сегодня никаких кошмаров?
Артур ее ждет. Артур играет в собственную игру «найди десять отличий» и всякий раз проигрывает себе в пух и прах, как жертва ловкача, предлагающего отыскать монетку под одним из трех кожаных стаканчиков, потому как она отлична от себя вчерашней, и похожа на Дюамель, и отлична от нее до рези в глазах.
Софи в своей ломкой хрупкости - наполовину стертый карандашный набросок. Доротея - мазки ее масляных красок по туго натянутому холсту, та самая темная гуашь из ее палитры, которую всегда игнорировали тонкие пальцы художницы. Два сумрачных мазка ими по белилам точенных черт лица - взгляд в упор, так не похожий на туманную дымку взгляда Софи.
Глаза, пожалуй, интригуют больше всего. И пугают.
Иногда Артуру кажется, что фройляйн Шварцвальд всего лишь нужно улыбнуться, чтобы эта темнота рассеялась и проступил настоящий цвет радужки, но белила - часть ее маскарада,- схватились и держат накрепко. Даже боязно, не пойдет ли ломкими трещинами красивое лицо Доротеи от улыбки, не расколется ли строгая фройляйн Шварцвальд от неосторожного движения, как в детстве, когда он только учился жонглированию, вдребезги разбилась любимая безделушка матери.
Артур опасается и потому его неловкие шутки раз за разом вспыхивают и гаснут внутри него, так и не будучи озвученными. Он иногда записывает их в свою тщательно оберегаемую тетрадь, а потом комкает листы или воровато зачеркивает-зачеркивает-зачеркивает их чернилами, такими же темными, как взгляд Доротеи.
Такими же беспросветно черными, как его кошмары о ней.
Хрупкое тело извивается на полу от несносимой боли. Пронзительный крик взметывается под теряющиеся во тьме высокие потолочные балки и обрушивается сверху ледяным дождем, от которого в жилах стынет кровь. Должна бы стыть, но внутри него упоение, азарт, возбуждение, и жар их пронизывает все его существо, заставляя дрожать от удовольствия видеть, как она распята, растерзана, как она слаба и подконтрольна его воле. Его воля способна продлить ее мучения так долго, как ему этого захочется. Закольцевать их безумным змеем, заглатывающим собственных хвост, вынудить умолять о пощаде. О, он, конечно, пощадит ее, почему нет, ведь он сильнее и это право сильного, верно - выбирать, когда этому прекратиться?
Но когда она поднимает на него ненавидящие глаза, застланные пеленой слез, когда с искаженных гримасой боли губ срываются проклятья, Артур приходит в себя в темноте, сотрясаясь от рыданий и его тошнит чужим - его - чужим - злорадством. Он плачет, закусив кулак, чтобы не выдать себя ни единым звуком, потому как точно знает, что последует за ними. Еще порция снадобья, мешающего думать.
Ему не хочется говорить Доротее, что если ее зелья и помогают от кошмаров, то лишь изредка. 
- У этого зелья такой вкус, что и кошмар покажется сладким сном,- он шутит, подбрасывая на ладони яблоко, оставшееся с завтрака и старается не обращать внимания на холод, запускающий пальцы в его загривок Поймав яблоко и крепко зажав его в ладони, он хитрым движением проворачивает кисть и раскрывает пальцы, протягивая целительнице цветок, оказавшийся на ладони вместо фрукта. Жест безотчетного желания попросить прощения,- сегодня я проснулся только с рассветом.
И в этом нет облегчения, ведь это значит, что кошмар длился от самого момента, как он сомкнул веки, не прерываясь. Доротея понимает это и, кажется, что темное пламя ее взгляда на мгновение заволакивает тонкий слой серого печального пепла.
Глядя на нее, Артур обещает себе справиться. Обещает взять над кошмаром вверх.
Обещает...
...содрогаясь от боли, выкручивающей нутро, он давится своим собственным криком и чувствует на иссохшем от жажды языке тошнотворный привкус крови. Неловко вывернутые запястья, стиснутые грубой пеньковой веревкой за спиной, взрываются новыми островками боли, когда хрупкий силуэт вдавливает его в пол с неожиданной, необъяснимой силой, и жгучая темнота взгляда опрокидывается в его веки, которые он, оказывается, не в силах сомкнуть.
- Ты не понимаешь, Маркус, да? Совсем-совсем не понимаешь, глупый, самодовольный ублюдок?- шепчет фройляйн Шварцвальд и маска ее лица идет глубокими трещинами там, где высохли тонкие ручейки ее слез,- Наш отец был всего лишь моим дебютом.Чтобы стать настоящей примой нашего погорелого театра, нужен триумф покрупнее. Им станешь ты. Моим opus magnum. Своим концом. Моим началом.
Маркус.
Имя горит в памяти факелом в непроглядной тьме, от которого должно заняться пожару. Просыпаясь, Артур помнит имя, не зная, кому оно принадлежит, но его разум, привыкший существовать на границе яви и видений, собирая самое себя, как лоскутное одеяло, складывает головоломку с безаппеляционностью ребенка, пытающегося втиснуть треугольную деталь в круглый паз.  Все сходится в единое полотно: воспоминания, как он покидает больничные стены, бежит от чего-то и к чему-то, как таится от тех, кто ищет его, безнадежно выкрикивая его имя. Образ зловещего поместья, окруженного густым лесом. Маркус, валяющийся на полу с пустым, остекленелым взглядом.
Строгий покрой его, Артура, камзола и Доротея, что смотрит на него совсем иначе. В огне ее глаз сгорают и возрождаются из пепла целые города, и он сам.
Улыбка на ее губах - луч солнца сквозь пыльные больничные окна.

+1

4

❖ Asterion Black & Irmella Munter ❖

Астерион Блэк в своей жизни потерял, в общем-то, каждого. Словно однажды кто-то все-таки проклял его, обрекая лишаться всего, к чему он рискнет привязаться. Ему оставалось лишь сжать зубы и скрыться в одиночестве. Если бы про него писали сказку, это была бы история про чудовище, оберегающее увядающую розу.

Ирмелла Мантер в своей жизни пережила, в общем-то, многое, если не больше. Словно при рождении звезда, под которой она появилась, мучительно ярко сверкнула и навсегда потухла, отвергая девочку, обрекая её на путь слишком запутанный и тернистый. Если бы про неё писали сказку, это была бы история про умную девочку, которую отказывались воспринимать в серьез, но которая могла бесстрашно отправиться в самый темный лес и приручить каждого зверя, даже одинокое чудовище.

Впервые они встретились подле Фридриха.

Астерион подумал, что трансформировать её было бы интересно.

Ирмелла подметила, что приручить его горе неподвластно даже ей.

Во второй раз они пересеклись в тот самый день, когда Мантер привела его в лес за фестралом.

Астерион с трудом сдерживал злобу, что клокотала в нем от одного вида этих мерзких тварей.

Ирмелла с трудом отметала мысль о том, что Блэк красив, особенно когда так отчаянно несчастен и зол.

А потом они стали видеться все чаще и чаще. И предлоги становились будто бы все глупее и глупее. Но почему-то никто из них ничего не менял. Столкнуться плечом в коридоре. Наведаться в лабораторию. Задержаться в конюшне. Встретиться в баре. Наткнуться друг на друга в одной из башен замка, где всегда холодно и глухо.

Астерион показывает ей свое новое творение, почти похожее на живое. Ирмелла предлагает ему попробовать с фениксом. Блэк вдохновляется, Мантер обещает поймать одного.

Ирмелла зовет его с собой в лес, где сосредоточенно приручает очередного фестрала для нового рыцаря. Блэк внимательно наблюдает и трансфигурирует для неё нескольких белоснежных кроликов. Мантер благодарно улыбается, Астерион поднимает уголки губ в ответ.

Астерион пропадает в своей лаборатории, разбитый от очередной потери.

Ирмелла находит феникса и приносит его к нему.

Блэк пораженно замирает. Ирмелла ласково треплет его волосы.

- Ты ведь знаешь, Терион, что не весь мир хочет уничтожить тебя? – спрашивает она.

- Разве? – хрипло смеется он.

Если бы про них писали сказку, Астерион оказался бы Чудовищем, Ирмелла – Красавицей. А может, наоборот.

Если бы про них писали сказку, они бы жили долго и счастливо когда-нибудь в конце.

Если бы про них писали сказку, стеклянная колба с волшебным цветком треснула бы прямо сейчас.

Они не в сказке, конечно же.

Но это не мешает их главным проклятиям спасть.

+1

5

❖ Richard Weiss & Sophie Duhamel ❖

По памяти, по наитию,
по бликам, в тенях мерцающим,
рисую тебя - открытием
чарующим, отравляющим.


Ты пахнешь угасшими звёздами,
их пепел в твоих ладонях.
В запястьях - цветы морозные
прозрачную кровь хоронят.

Волною завьются волосы,
в глазах твоих - дым и пламя,
и пеплом ложатся полосы
в сапфирово-серой гамме.

Ты вся звенишь откровением,
меж стрелок часов застывших
ты заперта, как мгновение.
Как слёзы свечей оплывших.

И вот с затаённым трепетом
черты вывожу штрихами.
Я, хрупкая и нелепая,
иду к тебе облаками.

Шаги твои невесомые:
Секунда - секунда - терция.
Ты странная, незнакомая,
но там, внутри, - амортенция.

+3

6

❖ Irmella Munter & Friedrich Hartmann ❖

Несмотря на то, что глава невыразимцев практически живёт в министерском кабинете, здесь царит идеальный порядок: артефакты за стеклом защищены чарами, лаковую поверхность стола эбенового дерева не язвит ни одна пылинка, пергаменты аккуратными трубочками сложены в невысокие поленницы. Расположение каждой вещи подчинено строгой логике. Обитатель кабинета может разжаловать за то, что книгу поставили не на ту полку. По его мнению, людям с плохой памятью нечего делать в Отделе Тайн. Невыразимец с трудом переносит присутствие посетителя, первым делом передвинувшего кресло, место которого выверено до дюйма, на несколько футов.
- Я учту ваши замечания, - цедит Фридрих, не особенно стараясь, чтобы каждое слово поменьше напоминало смертельное проклятие.
- Нет, с вами невозможно разговаривать, - собеседник хлопает себя по лбу. Хартманну претит подобное экзальтированное выражение эмоций, - вы не слышите, что я вам говорю?
- Отчего же,- щурится невыразимец, - я могу повторить ваши слова наизусть, - а посему будьте осторожнее, когда бесконтрольно мелете языком у меня в кабинете. Чёрное перо скрупулёзно ведёт стенограмму их разговора.
- Но будете продолжать действовать, как и раньше, не оглядываясь ни на Статут, ни на толпу магглов, ни на безопасность своих же подчинённых!
- Думаю, мои подчинённые всем довольны, - за спиной незваного гостя раздается стук двери. Все коллеги Хартманна умеют передвигаться бесшумно, так что Фридрих не сомневается: это сделано специально, - и не нуждаются в вашей заботе, Вальтер. Верно, Химера? – Дикий Лебедь нарочно использует позывной, чтобы подчеркнуть: чужаку здесь не место.
- Абсолютно, - вслед за Ирмеллой в комнату втекает выводок матаготов. Один из них шипит на мракоборца. Ни одна из этих тварей усами бы не шевельнула без повеления Химеры, так что благодарить за выдворение Вальтера следует её. Гриндевальд ретируется, но не удерживается от искушения оставить за собой последнее слово:
- Не забывайте, что вы здесь - такой же государственный служащий, как и я, а не полноправный хозяин, который распоряжается своими подчинёнными, как домовыми эльфами.
- Ты меня спасла, - ворчит Фридрих, не предполагая, что через несколько часов слёзы Ирмхен, в малой мере обладающие свойствами крови единорога,  и правда спасут ему жизнь. К сожалению, они будут не в состояние спасти также его репутацию и уверенность в себе, которые позволили бы Фридриху просить у Генриха руки его дочери. К тому времени, как Хартманн соберёт по кусочкам своё тело и чувство собственного достоинства, Ирмхен выйдет замуж за другого.   
- Не играйте в шахматы с болтрушайкой, - повторяет Химера собственный совет учителя.
- Тыкает мне в лицо Статутом, как будто я зелёный стажёр, - ворчит Фридрих, с помощью Accio возвращая креслу законное место, - как бы я хотел сделать с ним всё, что я хочу, - дюжина Crucio Вальтеру бы не повредила.
- Можете со мной сделать все, что хотите, -  шутка, предосудительная в присутствии посторонних, но разрешённая наедине. Шутка ли? Иногда люди рядят истину в маску иронии, прощупывая границы дозволенного. Кроме матери, на данный момент у Фридриха нет женщины ближе, чем Химера. Когда последняя гостит в замке, Элиза намекает время от времени, что не возражала бы переложить обязанности хозяйки Франкенштейна на плечи юной укротительницы. Элиза против того, что сын похоронил себя заживо. Со смерти супруги прошло почти десять лет, а он так и не нашёл себе спутницу жизни.
Одержимостью своим делом, верностью и пренебрежением к ветхозаветным предрассудкам Ирмхен похожа на Терезу. При всех отягчающих обстоятельствах наподобие свободолюбивого нрава и проклятия немало мужчин были бы счастливы видеть мисс Мантер своей любовницей, но ни одному из невыразимцев не хватает смелости флиртовать с ней в присутствии начальника. Химере Фридрих доверяет секреты, какие не всякие мужья доверяют своим жёнам. Не секрет, что он имеет склонность к женщинам гораздо моложе себя. Жена была младше его на семь лет. С Ирмеллой его разделяют двадцать, но это не предел для волшебников, способных ощутимо продлевать срок своего существования.
- Ты делаешь то, что я хочу, без моих приказов или подсказок, - не поддаётся на провокацию Фридрих. Ирмхен отводит взгляд и, подтверждая слова Хартманна, кладёт на стол пергамент с чертежом здания. Стоило ей появиться на пороге кабинета, Фридрих уже знал, что Химера заглянула не просто поддержать его в перепалке с Вальтером. Ирмелла - не из тех, кто делает бутерброды с тунцом тому, кто забыл поужинать. Она сама пренебрегает насущным хлебом, увлекшись какой-нибудь важной задачей. Её питомцы - непревзойдённые воры, намного эффективнее людей.
- Единственное, чего нам не хватало, - довольно подытоживает Хартманн.
- По правде говоря, нам ещё много не хватает, - замечает Химера, - времени, людей и ... одобрения аврората.
- Мы больше не можем ждать. Если бы я никогда не рисковал, то так и остался бы с этими остолопами, которые не заметят венгерскую хвосторогу даже, если она залетит к ним в рот.
- Аврорату это бы пошло на пользу, - улыбнулась Мантер.
- Но не пошло бы на пользу отделу тайн, - отозвался Хартманн, - меня больше устраивало, когда старшим аврором был твой отец. Он хоть немного держал в узде этих дуболомов, - вернувшись мыслями к Генриху, Фридрих обдумывает предстоящий нелёгкий разговор. Генрих до сих пор видит в Ирмелле девочку, хотя её мечты о «прекрасных принцах» остались в прошлом. Будь на его месте кто-то другой, Хартманн бы не стал утруждать себя и спрашивать разрешения, но сблизиться с его дочерью у Генриха за спиной значит нанести другу тягчайшее оскорбление.

+1

7

❖ Arthur Sullivan & Seraphina Picquery ❖

Артур с трудом продирается сквозь толпу. Переступает через пивные бутылки и бумажные стаканчики, через объедки и груды рекламных листовок, напечатанных на дешевой бумаге, которые выбросили, не читая. Его окружают шляпы. Отточенные как клювы короткополые шляпы. И вспышки фотоаппаратов взрываются, и взгляды все как один направлены на нее. Госпожа президент. Власть, облаченная в фигуру из русалочьего перламутра. Каблук железом попирает паперть. Тверже колонн парламентского здания ее внушительная поза, и только жесты как будто нежные. И Артур снова видит: в платье живая женщина, а не отлитый ствол артиллерийской пушки, поставленной на лафет.

Его никто не замечает. Он забирается на сцену, никем не оплеванный и никому не нужный. В шипении вспышек. В свете софитов. Движения плавны и безупречны, он неожиданно спокоен, он знает, чем все должно закончиться, он хорошо отрепетировал свою роль. Шаг — у авроров палочки на изготовку. Шаг — Артур взводит револьвер в своем кармане и ласкает спусковой крючок. Последний миг, чтобы запомнить ее взгляд. Чтобы растерянно ей улыбнуться. Она поворачивается в манере, исполненной гордости, и, отстранив от себя мужчин широким жестом, улыбается ему в ответ.

Артур встает на месте. Сбившись в рисунке танца, он совершает над собой усилие. Ему нужно продолжить. Нужно сосредоточиться. Он сжимает пальцы до онемения, вытаскивает, выбрасывает руку из внутреннего кармана, рассекая ей воздух, и... вспышка красного цвета перед глазами. Серафина смотрит на него с изумлением.
— Я... всего лишь артист, мэм. — Говорит ей Артур.
И чувствует облегчение — в момент, когда она принимает его цветы.

+4

8

❖ Asterion Black & Gellert Grindelwald ❖

Доротея бежит по коридору, позабыв о пространственной магии, обо всех способах сокращения пространства, позабыв о трансгрессии не потому что в замке ее применять непозволительно грубо, а просто забыв, выкинув к демонам как что-то ненужное.
«ФРИДРИХ!»
Это не фамильярность, не привилегия, это отчаяние, крайняя степень. В обычной жизни только «учитель», но сейчас Доротея словно ребенок на тонущем корабле. И ладно бы тонула она, это можно пережить, это нестрашно. Но смерть Астериона рыцарь не переживет. Не хочет переживать
Тея не верит в чудо, чудо не верит в нее, учителя нет нигде, но есть император. Асти, прости, но пошел ты со своим постыдными тайнами, даже если император узнает… он тебя не казнит, просто выгонит из своего царства, но ты останешься жив. Перестанешь кататься по полу, воя от боли, будучи разумом где-то не здесь.
-Ваше величество! Прошу вас!
«Умоляю!»
Грубое нарушение этикета и субординации. Грубейшее. Но император не спрашивает, что случилось, не требует реверансов или отчетов. Взгляд в глаза рыцаря.
-Где?

… Этим апостолам как и всей этой армии дай только повод тебя разодрать, но Блэк разберется с девчонкой Хайланд и хотя бы частично вернет себе утраченные после Хога позиции. Блэк не приучен ныть, он приучен все исправлять, может насобирает к концу недели повод явиться с хорошим (в кои то веки!) отчетом к самому императору. Это будет отлично. Хоть гребанный Малфой имел бы сказать, что в слове «плен» рукожопый Блэк сделал шесть ошибок, перепутав со словом «курорт», но все шло вроде неплохо. Неплохо, пока в игру не вступили ее, этой Хайланд, какие-то там высшие покровители, которые «плен» в ее отношении восприняли неадекватно. Кстати, несправедливо срывать на Астерионе весь свой богический гнев, ведь Блэк атеист. Эй, там, в облаках, или где вы, боги, попрятались?
А-ТЕ-ИСТ.
И катитесь со своим религиозным эгрегором! Блэк в них не верит, но им, похоже, все равно.

Дурм,  alma mater учителя в прошлом, а ныне тюрьма для его несчастного разума. Почему именно эта школа Блэк не спрашивает. Все же понятно, здесь учились люди, которых Астерион  очень любит. Учитель. Доротея…Геллерт Гриндевальд.
А еще потому, что именно эта школа лучше всех школ горела. Горит. От рук, кстати, пока еще не легендарного темного мага, обычного студента Геллерта Гриндевальда. Есть что-то романтичное в том, чтобы умереть от рук любимого, сгореть в его гневе и боли…но не второй же раз за день! Местный директор вновь отрезает мир от студента, а мир Геллерта только-только развалился, рассыпался и вновь собрался в уродливое нечто. Маневр не помогает, щиты горят. У Астериона щита нет.

Короткая передышка задуманная высшими силами как время подумать над собственным поведением, или о том, так ли сильно он любит своего императора после мучительного сеанса горения. О том, что больной колдомедик не лучший трофей, о том, что у Блэка дерьмовый Юпитер в натальной карте, отвечающий за отношения с властью.

До этого Астерион месяц находился в стадии отрицания и подозревал, что дальше будет лишь  хуже. Это надо так вляпаться! Отец, поздравляю, твой сын содомит, сам себе выбрал царя, сам себе выбрал проблемы. Гнев? Гнев на императора не самая полезная вещь для здоровья. Торг? Что он может в такой ситуации предложить? Депрессия? Здравствуй, подруга, проходи, наливай, где выпивка знаешь, кровать уступлю, прописку оформлю. У нас тут чувства к монарху, ты будешь в восторге. Любой отчаявшийся готов ходить по потолку, а Астерион был готов топтать небо. Не находил себе места, искал, с чего вдруг случилось, потом прекратил. Да и важно ли это? Шансов на взаимность примерно под ноль, мужчина не должен иметь чувства к мужчине.
Принятие?
Дай Мерлин дожить. Дай Мерлин.

Обо всем этом можно было подумать, но Астерион думал об этом слишком давно и слишком много, а сейчас он занят другим. Впервые с гребанного 1917 года ему не так больно за себя, как за другого. Он думал, что его любовный интерес создан из льда, что у император вместо сердца корона.
Ошибся.
Чудовище создают сами люди, а потом восторженно с ним воюют, не забывая активно «бояться». Астерион не может никак помочь, он только кричит  «я на твоей стороне! Слышишь? Я НА ТВОЕЙ СТОРОНЕ!»
Его вряд ли услышат. Сейчас адская карусель начнется по новой. Астерион не сразу понимает, что огонь обходит его, не слышит, как рядом на колени опускается красивый юноша, Астерион скорее чувствует, приваливаясь к нему трясущимся телом.
-Повтори.
Ласковые руки касаются волос Блэка. Кто в последний раз его так касался? Мама? Электра?
-Я…на…твоей…стороне… - слова даются с трудом, Астерион произносит их почти по слогам, - …сейчас…всегда…
Говорить становится легче, в легкие возвращается воздух, в школу возвращается мир и порядок. Мир покрывается тьмой до того, как Астерион понимает, что вернулся в Нойшвантайн и затих в объятиях своего короля.

Утром он узнает, что шансы у него есть.
Всегда были

+5


Вы здесь » Fantastic Beasts: Obscurial » Дуэльный клуб » ❖ All you need is love. Работы участников.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC